Новая страница 1

187

Приложение Текст № 1 (И.В.)

Древняя, неизменная истина - личность человека в значительной степени определяется знаниями и интересом к жизни своих предков, сохранением и памятью о семейных традициях и обычаях.

Еще будучи маленькой девочкой, я проявляла огромный интерес к рассказам бабушки и дедушки об их детстве и об особенностях жизни моей семьи в прошлом. Очень жаль, что мне известна только лишь одна ветвь нашего могучего дерева, дерева нашей семьи.

Самые первые сведения о нашей семье известны с появлением на свет моей прапрапрабабушки, моей бабушки прапрабабушка. Звали ее Павлина -необычное и редкое в наше время имя.

Родилась она в 1845 году в семье православного священника Апексия. Очень велика была роль отца в духовном воспитании 6 детей. Дети очень рано остались без матери - рожая последнего ребенка, она умерла, но ребенок - Павлина - осталась живой. Апексий не ограничивался лишь знаниями церковноприходской литературы, он давал детям также и всестороннее развитие.

Отец имел свой приход в селе Казачье Калужской губернии Козельского уезда. Мне кажется, что именно оттуда началась любовь всей нашей семьи к неброской, но милой сердцу красоте родной природы средней полосы России.

Павлина Апексиевна пошла по стопам своего отца. она быстро овладла грамотой в церковноприходской школе и вскоре поступила в епархиальное училище в Тульской губернии, где и познакомилась со своим будущим мужем - Алексеем Гавриловичем К*. Алексей Гаврилович был родом из мещанской крепкой семьи, проживающей в Туле. К моменту свой женитьбы он унаследовал у мельницу в селе Полошково, как раз в той самой Калужской губернии, где и жила семья Павлуши.

188

В 1869 году Павлина и Алексей поженились. Они остались жить в Калужской губернии в селе Полошково, ведя свое хозяйство. Молодая семья жила в достатке. И насколько мне известно, у них родилось 8 детей, двое из которых еще умерли во младенчестве. остальные дети благополучно выросли, но к сожалению, только у одного из них, моего прапрадедушки сложилась хорошая жизнь. Один ребенок в возрасте 20 лет попал под поезд. Это был брат моего прапрадедушки. Однажды ребята со двора пошли воровать зерно из вагонов. Они это проделывали очень часто: осенью -зерно, летом - арбузы. проходящие поезда всегда останавливались на 20 минут на переезде, который находился всего в пяти шагах от их двора. И вот один раз им не повезло. Их поймали. Некоторые ребята успели убежать, а остальных забрали. А мой прапрадедушка Иван с братом Максимом спрятались под поездами, которые там рядом остановились. И вот поезд, под которым прятался Максим, внезапно и очень резко тронулся, и мальчик погиб. Этот случай очень тяжело переживала семья, так как Максим был очень ценным работником на мельнице и был опорой для отца.

Не повезло и младшей дочери семьи К*. Ночью она задушилась веревкой, которая висела у нее на шее с крестиком. О судьбе оставшихся двух детей, к сожалению, ничего не известно.

А что касается Ивана, то у него все в жизни сложилось благополучно. Он выучился в хорошей гимназии в Калуге и стал сельским корреспондентом. Очень много путешествовал по России. И однажды в городе Губкин он встретил «веселую говорушку», как н всегда говорил, «Катерину-лебедушку», свою жену.

У этой молодой и очень счастливой семьи родилось пять детей.

В 1900 году родился мой прадедушка, отец моей бабушки - Артем.

Итак, вначале немного о жизни семьи К*. После замужества Екатерина Семеновна Б* стала К*.

Она была первой солисткой в местном хоре и имела очень большой успех в музыке. Она так же, как и ее любимый муж Иван Алексеевич,

189

«каталась по миру». Да, очень интересное замечание, она вела записи, дневник, который никогда ни от кого не прятала. Этот дневник читала моя бабушка и хранила его очень много лет, но при переезде из Губкина в Белгород был случайно потерн этот письменный источник, повествующий о жизни моей семьи с 1885 по 1930 год. Очень жаль. Моя бабушка до сих пор не может себе этого никак простить.

Семья Ивана и Екатерины К* жила в Губкине, но основой достаток в семье шел, конечно, из Калуги, где находилась их мельница.

В 1908 году их сын - Артем Иванович - начал учиться в гимназии № 1 в г. Губкин. Это была особенная гимназия, для детей очень развитых. Способности к познанию мира и жизни родители Артема обнаружили в мальчике очень рано, и поэтому было решено отдать его в гимназию№ 1, да и средства позволяли. Семья жила счастливо.

Но в 1913 году неожиданно умирает отец, глава семьи К*, а в 1914 году горит мельница в селе Полошково. И наступает очень трудное время для семьи.

Артему приходится работать с утра до позднего вечера, чтобы прокормить семью. Но вскоре умирают все дет, братья Артема, а потом и убитая горем мать. Артем Иванович остается один. И он решает начать все сначала. В 1925 году он переезжает в село Лесии Прохоровского района. Там он знакомится с Марией Ивановной Л*.

Ничего о семье Марии Л* не известно. Как говорит бабушка, она никогда о себе ничего не рассказывала. Знали лишь одно, она была приемной дочерью в семье.

Поженились Артем и Мария в 1926 году, и в 1927 оду родилась моя бабушка, Роза Артемовна. В семье вообще было трое детей: Роза, Клава и Виктор.

Артем Иванович был агрономом в своем родном колхозе «Зоренька», а его жена Мария работала в детском саду воспитателем.

190

По словам бабушки, они жили очень весело. Отец ее был всегда душой любой компании. Умел поддерживать всех в любую трудную минуту.

Но однажды, когда моей бабушке исполнилось 9 лет, в 1936 году случилось несчастье.

Днем, 15 октября, была очень сильная буря. Со столбов сорвало провода.

Этот день бабушка никогда не забудет. Она первый раз в жизни испекла для своего любимого папочки сама пирожки с зеленым луком, его самые любимые пирожки. Она с большим нетерпением ждала, когда вернется отец с работы.

Итак, Артем Иванович возвращался рано с работы. И вот он уже почти зашел в дом, как вдруг вспомнил, что забыл закрыть калитку. Бабушка увидела его: окно, возле которого она его ждала, как раз выходило во двор. Она кинулась за ним, желая угостить его пирожком, но не успев догнать его, положила пирожок на крыльцо. Она притаилась за деревом, ожидая увидеть реакцию отца на пирожок, когда он будет возвращаться назад. Но...

Закрывая калитку, Артем увидел через дорогу оторванные провода и решил их откинуть на обочину, вспомнив о том, что завтра дети утром пойдут в школу. он и не подозревал, какую опасность таили в себе эти провода. Он не знал, что они находились под напряжением. С тех пор, когда в доме пекут пирожки, мы всегда вспоминаем про дедушку Артема.

Оставшись одна с тремя детьми, Мария не пала духом. Она пошла работать на три смены на молочный завод. Детей, младших по возрасту, растила моя бабушка.

Я не знаю, почему, но именно моя родная бабушка, та, которая считает, что человек должен знать жизнь своих предков, мне никогда не рассказывает период ее жизни, связанный с войной.

От бабушки Клавы, ее сестры, я узнала, что бабушка Роза спасала три раза от повешенья свою семью. Один раз ее немцы пытались сжечь, но партизан Иван Б*, мой дедушка, ее спас.

191

Послевоенные годы они мне оба рассказывают с большим оживлением и с огромным удовольствием.

Очень часто рассказывают историю о том, как они поженились первого января 45 лет назад.

Мне иногда кажется, что эти двое прекрасных людей не могли бы существовать по отдельности. Они - как единое целое. Вместе они все всегда переживут.

В 1957 году родилась моя мама, Валентина Ивановна Б*. Так сложилась, что она у родителей единственная, но очень любимая дочь.

Я считаю, что сейчас у меня очень счастливая и дружная семья. Каждый из моего поколения оставил о себе светлую память. Моя мама -преподаватель музыки. И я считаю, что именно она сформировала нашу душу и наше восприятие окружающего мира.

Я только начинаю жить, но мне бы очень хотелось внести свою долю, свой весомый склад в продолжение истории нашей семьи и вызвать интерес у своего будущего поколения к своей личности.

Текст № 2 (В.Я.)

«Иваном, родства не помнящим» иногда обидно называют русского человека. И сейчас, когда я начинаю разбираться в истории своей семьи, становится ясно, что большая доля правды в этой фразе есть. В Казахстане, где я родился и долго жил, родню помнят до седьмого колена. Хоть молодежь в своем знании рода не намного лучше нас, но со временем, взрослея, люди каким-то образом эту информацию узнают. Мы же, наоборот, забываем, и следующему поколению рассказать уже почти ничего не можем.

Я и моя семья тому не исключение. Но обещаю быть честным и рассказать все, что знаю.

Я не совсем понимаю порядок составления генеалогического дерева, вроде, основной линией идет мужская линия. Но, наверное, это анахронизм, неужели бабушки жили легче, или от них меньше зависело? Конечно же, нет.

192

Итак, мой дед с отцовской стороны, Григорий Алексеевич, родился в 1922 году на хуторе Курлином Оренбургской области. Семья моего деда переехала туда до революции из казачьей станицы на берегу Урала, а туда, в свою очередь, они переселились с Украины, а точнее, их под Кривого Рога, во времена столыпинских реформ. Насколько могу судить по рассказам, богатыми не были, но в смутные года стада и от красных, и от белых прятали, то есть, и не бедствовали.

Дед мой воевал, был связистом, получил много ранений, они-то и определили ему срок жизни... В 1947 году, а может, и раньше, он женился на Марии Ивановне Б*, родившейся в 1928 году в настоящей казачьей семье. Фамилия самая что ни на есть уральская. Ее отец, а мой прадед, по рассказам, был бойким маленьким казачком, носил бороду на лице и «Георгия» на груди. Я представляю его себе похожим на Пантелея Мелехова. Интересная вещь, уральские казачки к женщинам относились, мягко говоря, пренебрежительно... Но прадед мой прабабушке (чье имя я не вспомню никак), а она к нему, относился очень хорошо. На протяжении долгой совместной жизни им удалось сохранить чувства друг к другу. Да и умерли они чуть ли не в один день...

Дедушка с бабушкой переселялись несколько раз, и в конце концов оказались в с. Красновское Уральской области. Там родился мой отец, Анатолий Григорьевич, старший в семье, затем мои дядья: Владимир, Николай, Александр. Когда моему отцу было лет 13, бабушки не стало. Она умерла совсем молодой. и что мне осталось - несколько пожелтевших фотографий, рассказы отца и его тети, родной сестры матери. Дедушка через год привел в дом мачеху, бабушку Аню. У ней была дочь, тетя Лариса. Вместе они нажили детей, пополнив число моих дядек и теток: родились Михаил и Татьяна. Представляю себе ту пору: шумно, много молодежи в доме. Я еще застал отголоски той жизни, когда все собирались, слетались в отчий дом.

193

Но вскоре погиб дядя Коля, несчастный случай произошел на военных учениях, когда он служил в армии. Все остальные живы и здоровы, у всех дети и уже внуки.

Со стороны мамы все тоже землепашцы и крестьяне. Дед мой, Яков Сергеевич З*, родился в 1912 году в с. Арнаутово Воронежской губернии, он жив и поныне. Лишь этой весной нам удалось забрать его к себе, то есть до 90 лет почти жил самостоятельно ! Сила духа или сила привычки - не знаю. По рассказам деда я узнал историю его семьи: мой прадед Сергей до революции служил на Черноморском флоте и вернулся полный революционных идей. Уж не помню, в какой период гражданской войны село захватили казаки (та понимаю, донцы Добровольческой армии). Прадед же, засев на бугре под своей улицей на отшибе, не пускал казаков, отстреливаясь из знаменитого Максима. Под бугром жили его двоюродные братья. Когда они проходили мимо прадеда, он попросил их принести воды, чтобы залить в пулеметный кожух - остудить горячий от стрельбы ствол. Они отказались, и мой прадед убил обоих... Отец же их через некоторое время поджег дом. Дедушка, тогда единственный ребенок, едва спасся. С дедушкиным домом сгорело еще два соседских. Семья была на грани голодной смерти. но это еще не все; преследуемый казаками, прадед бежал на север - к красным. Дедушка на свои детские плечи взял мужицкий груз - хозяйство, поля, скотина. И видно, кто-то из доброжелателей, воспользовавшись беззащитностью прабабушки и молодого деда, увел быков-кормильцев. Десятилетний дед пошел батрачить.

Прадед вернулся, поднял поначалу захилевший двор, но до того глубокий след на сердце оставили те события, что прежний революционер обратился к богу. И нередко, выгоняя коров, видели люди стоящего в дорожной пыли на коленях моего прадеда молившегося, отмаливавшего прощения у бога за свой страшный грех.

У деда было три брата, да еще двое сводных, прадед мой по каким-то причинам уехал и создал семью в Волгограде, но к концу жизни вернулся.

194

Отношения между братьями были хорошие. каждый прожил долгую жизнь, кто-то сделал блистательную карьеру, кто-то не нашел себе, а дед мой остался крестьянским тружеником.

В конце 30-х дед женился на украинке из семьи, переехавшей из Сумской области. Звали мою бабушку М* Мария Ивановна. По рассказам деда, вся деревня любовалась их парой. Бабушка по тем временам была образованная, она закончила 10 классов, тогда с этим образованием можно было работать в школе...

Дедушка ушел в армию, служил на Дальнем Востоке в частях Блюхера. Перед войной вернулся . Родилась моя первая тетя - Лида Яковлевна, а через несколько недель началась война.

Дед воевал до 43-го. Где-то в Прибалтике ранней весной он подорвался на мине. Месяц лежал без сознания, и врачи уже говорили, что нежилец. Но дед выкарабкался, ему хотели отнять ногу - не дал и хоть на костылях, вернулся домой на своих двоих.

Кончились голодные военные и послевоенные годы, и пошли у четы З* дети: в 1947 - Галина Яковлевна, в 1948 - Нина Яковлевна, моя мама, в 1949 - Любовь Яковлевна, в 1950 - Владимир Яковлевич, в 1952 - Зина Яковлевна.

Бабушка, изнуренная таким количеством детей и тем, что приходилось тянуть хозяйство, медленно доходила... Не доглядели. И в 1954 г. бабушки не стало. Осталась куча детей под присмотром прабабушки, и дед, которому надо было всю эту ораву кормить и одевать. Дед решил в суровой своей манере - всех не поднять, надо кого-то отдать на попечение государству, в интернат.

Выбор пал на мою маму.

Выучилась и выучилась она там, в родной дом приезжала по каникулам, была отстраненной от всей этой крестьянской суеты, читала запоем.

195

Потом она уехала в Алма-Ату, где старшая сестра Лида вышла замуж, отучилась там в торговом техникуме, получила распределение в г. Уральск.

В 1969 г. в отпуск из своего Тихоокеанского флота вернулся мой отец. И прямо на вокзале ему попадается такая девушка. После долгих приставаний и уговоров она согласилась познакомиться.

А через год родился мой старший брат Вячеслав Анатольевич.

В 1980 году дошла очередь и до меня.

Текст № 3 (Е.Р.).

Семья - это самое дорогое, что есть у каждого человека. Это наши мама и папа, сестры и братья, бабушки и дедушки - самые близкие нам люди, которые нас любят, заботятся о нас, делают все, чтобы жизнь наша была счастливой.

У меня, к сожалению, нет бабушки и дедушки, они уже умерли. Но я знаю о них из рассказов мамы. Моя бабушка была украинкой и все детство и молодость провела на Украине. У нее была очень большая семья, в их семье было семеро детей. Во время Великой Отечественной войны погибли два брата, а бабушка, как и многие другие девушки, работала в тылу, помогала фронту. Уже после войны она познакомилась с моим дедушкой. Он тоже из большой семьи. Его родители жили еще при царе, работали на барина. Моя прабабушка работала в поле и ухаживала за скотом барина. Дедушка и бабушка родились в 1918 году, сразу после революций. У них было очень трудное детство.

Мой дедушка был на фронте во время ВОВ. У него очень много наград, он инвалид войны. Но я не услышала от него историй этих наград. Он умер, когда я еще была маленькой, а бабушка - когда меня еще не было на свете. Но я знаю о них. помню и всегда хожу с мамой к ним на могилы.

Мы не должны забывать наших предков. Нам всегда надо помнить их. Берегите здоровье родителей и, повзрослев, ты поймешь, как трудно быть взрослым.

196

Текст № 4 (К.Б.)

Бабушка моего дедушки коренная москвичка, а дедушка моего дедушки был коренной воронежец. Дедушка приехал в Москву на заработки и там познакомился с бабушкой, они поженились. Мой дедушка работал в типографии корректором. Во время революции моего дедушку привлекли за нелегальную литературу. В наказание этому последовала высылка в Среднюю Азию, а точнее в Узбекистан, вместе с женой и детьми. На то время у них было десять детей. Приехав в Узбекистан, ни обосновались в городе Самарканде. Жизнь продолжалась. Уже живя в Самарканде, они родили еще девять детей (всего у них девятнадцать детей, из них пятнадцать мальчиков и четыре девочки, причем девочки были последними). Во время революции много старших сыновей погибло. От голода, ранений и болезней погибали после революции. Еще многих бабушка потеряла во время войны. Также в феврале сорок пятого года от воспаления легких умерла мама моего дедушки. А его отец погиб в сорок третьем году на фронте. Таким образом, мой дедушка в девять лет остался сиротой. Но его не отправили в детский дом, а воспитывали его бабушка и тети. Бабушка моего дедушки была очень мужественной женщиной. Она была очень грамотной и начитанной. Умерла она в девяносто три года, а точнее, в 1969 г. Но до последнего она, благодаря своей уникальной памяти, общалась на всех праздниках и днях рождения своих оставшихся детей (а к тому времени их осталось всего есть человек) исключительно прибаутками и стихами. Сложную, очень тяжелую и скорбную жизнь прожила моя прапрабабушка, но несмотря на это, она сохранила оптимизм и огромное чувство юмора.

Она хотела жить и давать жить другим !!!

Текст № 5 (Т.О.)

О своих предках я знаю немного, но я знаю точно, что мой дедушка сыграл немалую роль в жизни нашей страны в Великой Отечественной

197

войне. Мой дедушка боролся за страну не жалея сил. Во время войны он освободил многие города: Румыния, Болгария, Венгрия, Югославия, Австрия, при Великой Отечественной войне, сражаясь за родину, дедушка получил тяжелое ранение. В 1945 году 8 мая дедушку ранили возле города Грац, в 11 часов утра. К счастью, дедушку успели спасти. И на следующий день он с чувством гордости, счастья и большой радости, в госпитале по радио услышал, что русские победили войну. Не каждый может представить себе, какое состояние было в тот момент у дедушки, ведь не зря же он воевал ! Когда дедушка пришел с войны, ему было всего лишь 20 лет.

Я тоже с чувством гордости радуюсь за него, когда дедушку поздравляют на 9 мая и когда вижу уважение и почтение других людей, относящихся к нему. А на 9 мая дедушку поздравляет даже президент, высылая ему открытки и разные подарки.

Мне кажется, что мы всегда должны думать о своих предках, ведь именно им мы обязаны мы своей счастливой жизни.

Текст № 6 (А.Г.).

Моя семья очень большая, ее сравнивать ее с деревом, то получится очень раскидистое растение. Поэтому полно ее историю я описать не могу. Да боюсь, я всего и не знаю. Все, что слышала от своей бабушке и родителей и есть для меня родословное древо. Основной историей, которую мне довелось слышать, была про моего прадеда. Его звали Ч* Василий Егорович. Когда он родился, я не знаю, но знаю, что он родился в семье зажиточного крестьянина и был старшим сыном. Отец его, следовательно, мой прапрадед, являлся потомственным казаком, чьи предки пришли в Сибирь вместе с Ермаком. Моя бабушка до сих пор вспоминает те истории и прибаутки, которые ей в детстве рассказал дед. Причем дед был долгожителем, умер он, когда ему было более, чем 120 лет, пережив почти всех своих детей. Но я вернусь к его сыну; являясь отпрыском самой зажиточной семьи в селе, он был первым хулиганом, но все его безобразия сходили ему с рук. Так

198

продолжалось, пока не умерла его мать. Осиротев и остепенившись, он решает жниться на самой простой деревенской девушке, у которой не было даже толкового приданного. Но именно эта девушка ему приглянулась. Звали ее Д* Марина Сергеевна. Она и стала моей прабабушкой.

Его выбор не понравился родственникам, а в частности, его мачехе, но им пришлось смириться, так как мой прадед обладал сильным и неуступчивым характером. Отдельно можно упомянуть и о мачехе, т.к. эта история кажется мне занимательной. В доме Ч* она оказалась практически случайно. Но эта случайность очень своеобразно характеризует нравы того времени. После того, как отец моего прадеда овдовел, он стал задумываться о новой хозяйке. Так на поминках он поделился своими мыслями с братом, а тот посоветовал взять в жены первую женщину, которая постучится в дом. Первой в дом постучалась женщина, просящая подаяния; она и стала его второй женой. Вот именно с ней не поладил прадед и его молодая жена. Долго жить в напряженной обстановке он не смог, поэтому, недолго думая, отделился от своего отца и стал жить отдельным хозяйством. В наследство отец отдал только корову, которая не подпускала к себе женщин и самую неподатливую лошадь. Но прадед взял это без попреканий и больше ничего никогда не просил. Перед самой революцией дом его отца сгорел вместе со всем богатством. Что послужило причиной пожара, я не знаю. Так что вся семья в конечном итоге поселилась у моего прадеда и нашла там самый радушный прием. Потом грянула революция, она перевернула все вверх ногами, но жизнь все-таки продолжалась.

Мой прадед начал учиться, ходил в вечернюю школу. И, по-видимому, в этом преуспел, т.к. стал очень быстро расти по служебной лестнице. Человеком он был уважаемым, поэтому его назначили председателем. Но рутинная председательская работа прадеда не привлекала, и он быстро переменил род своих занятий, стремясь попасть на производство. Его романтической натуре пришлась по вкусу романтическая идеология того времени. Стремление все попробовать, все испытать, всюду внести свой

199

вклад, по-моему, проглядываются в каждом его поступке. Поэтому вскоре он попадает на строительство Туркмено-Сибирской железной дороги. Этот поступок был полон авантюризма, т.к. надо было постоянно двигаться за стройкой, а у него на этот момент уже было трое детей, причем всем детям не было и десяти лет. Но это прадеда не останавливало. Как вспоминает моя бабушка: "Отец был дома очень редко, то он на стройке, то в отряде по усмирению басмачей, то в Москве на съезде. Но когда он приезжал, был очень нежен к нам, никогда не ругался и во всем потакал". По рассказам я поняла, что прадед очень любил детей, это было его отдушиной. В семье у них было пятеро ребятишек, и каждому он успевал угодить, обязательно рассказывал сказки на ночь. Говорить он умел хорошо, а особенно хорошо умел петь. Это очень нравилось детям.

Потакание детям доходило до того, что в доме для них не было запретов. Если они хотели, то ходили на головах или дрались подушками, отец только поощрял их и выбирал победителя. Бабушка рассказывала, что когда ей было пять лет, она очень захотела учиться. В те времена в школу брали с восьми лет, но по просьбе отца ее взяли с пяти лет. Училась она не очень хорошо и часто приносила домой "неуд.", а он радовался, словно она приносила

"отлично".

К 1941 году семья жила уже далеко от Сибири. В Киргизской ССР есть город Токмак, он и стал их конечным пунктом пребывания. Именно там их застала Великая Отечественная война. Моему прадеду как начальнику участка строительства полагалась бронь, но он отказался от отсрочки и ушел на фронт на третий день войны. Бабушка вспоминала, что пришел он домой поздно вечером, попрощался с нами, широко улыбаясь, взял вещи и ушел. Больше она его никогда не видела. Так он и остался в ее памяти с широкой чуть-чуть виноватой улыбкой. Прадед погиб под Москвой 31 декабря, когда основной натиск врага был уже сломлен. У нас дома лежат письма его сослуживцев, все они характеризуют его с очень хорошей стороны. Говорят, что он был очень хорошим политруком и умер с винтовкой в руке.

200

Я знаю, что он похоронен в братской могиле, в небольшом районном центре под Москвой, но к сожалению, я никогда там не была. У нас дома сохранилась только одна фотография с его изображением, но на ней видно простое, доброе лицо с красивыми карими глазами. Вот таким добрым человеком для меня и представляется мой прадед.

Текст № 7.

История моей семьи уходит своими корнями в далекое прошлое. Хотелось бы как можно глубже окунуться в мир людей, которые были твоими предками, узнать их быт, обычаи, жизненный уклад. Но, к сожалению, нить генетического древа позволила мне дойти лишь до пятого поколения со стороны матери. Я несколько раз пыталась получить информацию у родственников, собрать фрагменты их памяти воедино, но каждый раз откладывала запись этих бесценных рассказов и воспоминаний на потом. И вот сейчас я благодарна этой контрольной работе, которая заставила меня доверить часть воспоминаний бумаге.

Связующим звеном между настоящим далеким прошлым оказалась моя бабушка по линии матери - С* Анна Степановна. Она рассказала о том, что ее корни уходили в город Одессу, где жили ее дед Дмитрий Михайлович и бабушка Марфа Васильевна. Дмитрий Михайлович был капитаном корабля, а его жена воспитывала троих детей.

Однажды, вернувшись из очередного плаванья, Дмитрий Михайлович вошел в дом хромой с забинтованной ногой, опираясь на костыль. Марфа Васильевна испугалась, забеспокоилась, что вдруг случилось. Он, улыбаясь, посмотрел любящими глазами и стал разматывать перебинтованную ногу. Вместе с бинтом на пол стали сыпаться деньги. Уж очень хотелось принести в семью заработок за все плаванье, не давая возможность обогатиться нищим и бродягам. В те времена денежные купюры были слишком большого объема, их называли «Керенки», и принести в кармане было не просто.

201

Марфа Васильевна отпросилась у мужа съездить с детьми к себе на Родину в Белгородскую область Ивнянский район, село Березовку.

Муся ехала навстречу своему горю, кто мог предположить, что здесь в родном крае, куда она так стремилась, царит чума. Городские дети были слишком слабы и потому почти одновременно заболели и умерли. Из этой поездки, которую она так ждала, так долго о ней мечтала, возвращаться пришлось одной, оставив родной земле навечно трех самых близких для нее сердечек.

В последующие годы в семье Дмитрия и Муси родилось еще трое детей: Ваня, Наташа и Маня. Дмитрий Михайлович погиб на Гражданской войне.

Муся с детьми вернулась в Березовку. Так из горожанки она превратилась в крестьянку. По реформе, как ее называли, Ленинской, всех наделяли земельными участками. В обработке земли ей помогал брат Василий. Вместе они пахали на лошадях и коровах, сеяли, собирали урожай. Жизнь была очень трудной, и тем более для одинокой женщины с тремя малыми детьми на руках.

В 30-х годах начинается коллективизация. В это время Мусю постигло еще одно несчастье, пала корова. Для крестьян корова - это кормилица, шанс к выживанию. И она пишет письмо Молотову. По ее просьбе была выдана коровенка.

Шли годы, дети росли. Старший сын, создав семью, отделился от матери, уж слишком сложный характер был у его жены Парасочки. В годы Великой Отечественной войны Ваня погиб, а с невесткой Муся бок о бок прожила до самой смерти, помогая воспитывать внуков.

На хуторе Долгом, что недалеко от Березовки, в пяти километрах жила бабка Гарпеха, по призванию души «свахой» звалась. На месте не сидела, исхаживала в округе все хутора и деревеньки, соединяла судьбы людские. В селе Алексеевке решили родители сына женить, а невесты еще не было. Задумала Гарпеха этот груз на себя взять. Привела Леню в Березовку и

202

познакомила его с Надей. Не понравилась парню Надина мать, узнал он, что любит она выпить. И тогда решила Гарпеха познакомить Леню с Наташей. Сидит в девках, а почему бы ее замуж не отдать, хоть и на 10 лет жениха старше. Так и началась семейная жизнь еще одной пары.

Хоть и прошло всего лишь 70 лет, но жизнь перевернулась, и судьбы соединяются не по велению отца или матери, а уж тем более «свахи», а все же по зову сердца, по велению души, основываясь на чувствах.

Так и прошли, и по сей день живут Леня с Наташей в браке уже более 50 лет. За всю свою жизнь он ее никогда никак не называл. А однажды уже по прошествии нескольких десятков лет он полез на чердак, а она взяла, да и убрала лестницу, а сама спряталась. Леня сидел, сидел, слезть не может, и тогда позвал ее по имени отчеству (Наталья Дмитриевна), чтоб лестницу отдала. Воспитали вместе двоих детей и четверо внуков.

Дочь Маня оказалась необыкновенно красивой круглолицей девушкой. И когда у Муси спрашивали, откуда взялась такая красавица, мать отвечала, что купили ее. Вот так и закрепилось подворье «Купленая».

Отдала Мария Васильевна и младшую дочь за Степана. У них родилось две дочери: Анна (моя бабушка) и Екатерина. Степан умер в 1936 году от пневмонии, а Маня осталась с двумя детьми на руках. Многим нравилась, но двое дочерей слишком большая обуза.

В 1940 году она вышла замуж за Ивана Трофимовича, в 1941 году родилась дочь Нина.

Иван Трофимович погиб на Великой Отечественной войне, а Маня умерла от тифа в 1944 году. Катя уехала в Харьков, вышла замуж, родила дочь Олю. Похоронив в 40 лет мужа, пережила его на несколько лет. Поехала отдыхать на курорт, умерла от сердечного приступа.

Аня будучи девушкой в 1946 году уехала с вербовщиками и с односельчанами (20 человек) в Орехово-Зуево на прядскую фабрику. Жили в общежитии, получали пайки, зарплату. Труд на фабрике был нелегким, но не сравнить с колхозной работой. Многие девчонки мечтали уехать из деревни в

203

город, но это было невозможно. Выехать из деревни было запрещено, нужна справка от руководства, что в колхозе могут обойтись без какой-либо девушки, и ей давали разрешение на выезд. Девчата, которые были посмелей и пограмотней, все же уезжали в город, доставая заветную справку известным во все времена женским способом. А руководитель в то время, Михась, не прочь был попользоваться таким разрешением.

И вот Анне выпала счастливая возможность оторваться от тяжелой крестьянской жизни, но ее тянуло домой и терпения хватило всего лишь на 7 месяцев. Вместе с подругами они решили сбежать домой. После, вспоминая этот побег, она поймет, что была молоденькая и глупенькая. Все бежали домой, а Аня бежала туда, где ее никто и ничто не ждало, только нищета. Кому нужна сирота ? Но тогда казалось жизненно важным добраться домой. Душа звала за собой, за подругами. Беглянок ждало большое разочарование. Их поступок расценивался как дезертирство, и в наказание несколько месяцев тюремного заключения. Спасением для нее стал человек, который в далеком прошлом был поклонником ее матери. И в память о ней он помог Ане избежать наказания. К тому времени девушка все хорошела и стала совсем невестой. Жених был первый парень на деревне, симпатичный, веселый, да еще и на балалайке играл хорошо. Но душа к нему не лежала, а девчата уговаривали, чтоб дружила с ним, чтоб не ушел на другую улицу девчат развлекать.

Бабушка рассказывала, что интересно было вечером на улице. То там, то тут разносились песни, шутки, смех, молодежи было много, а улица это единственное место отдыха после тяжелой колхозной работы.

И вот на улицу пришел Михаил, подошел к скамеечке, раздвинул толпу и сел рядом с Аней. Ее и провожать ушел. Ваня-балалаечник встретил ее у колодца и сказал, что понимает, почему на Мишу выпал ее выбор, ведь он старше ее, да еще и военный. Мой дед к тому времени вернулся с Великой Отечественной войны, прошел ее с честью и достоинством, ему

204

посчастливилось остаться в живых, чтобы дать жизнь нам - его детям и внукам. И жаль, что я почти ничего не знаю о его военных подвигах.

Так и привел Михаил в дом своих родителей невесту. Аня большая рукодельница, приготовила к свадьбе и перину с подушками, одеяло, а наволочки, подзорник, рушники вышила необычайными узорами - это считалось не самой бедной, но трудолюбивой девушкой «на выданье».

Жених тоже оказался умным, мастеровым. Все в доме до самой старости делал своими руками, и стол, стул, окна, двери, ложки, ремонтировал любую обувь, строил любые постройки и многое еще что умел. Вот так и прожили вместе 53 года, вырастили троих детей, два сына и дочь.

В 50-х годах дед уехал на лесоразработки на заработки, чтобы построить новый дом. Заработал денег и построил добротный дом, в котором и по сей день живет моя бабушка.

У Анны очень рано умерла свекровь Варвара Степановна, оставив невестку полноправной хозяйкой в доме, а свекор Иван Васильевич прожил очень долгую жизнь и умер в 95 лет, когда мне было 5 лет. Я была маленькой, но помню его хорошо, он для меня был няней, сиделкой. Моя мама после родов нуждалась в лечении, и я до трехлетнего возраста жила у бабушки. В это время бабушка и дедушка [были] еще трудоспособные и работали в колхозе, а меня оставляли с прадедом. Поскольку прадед старый и глухой, мне все время хотелось, чтобы он мне пел песни, рассказывал сказки или стишки. А самым заветным желанием считалось улучить минутку, когда прадед спит или вышел, посмотреть, что же там в печке, а уж если посчастливится, то выгорнуть все, что внутри имеется. Однажды бабушка пришла домой, а свекра нет. Искали, но безрезультатно. Прошло несколько часов, а он все не появлялся. Она пошла в овраг за теленком, а он сидит под кустом и говорит: «Как она мне надоела !» Хорошие люди всегда живут долго. Бабушка сказала, что ей в жизни повезло как никому другому, у нее

205

был замечательный свекор. За всю жизнь, прожитую совместно, он даже голоса на нее не повысил.

Меня она научила многим стишкам и песням, некоторые из них мы учили по школьной программе в старших классах, особенно Пушкина. Я удивляюсь, как малограмотная женщина может знать столько произведений Пушкина, да еще и наизусть. И когда к ней в гости проходили соседи, я становилась на стул, говорила, что артистка и начинала свою развлекательную программу.

Текст № 8 (Г.Л.)

Два чувства близки нам

В них обретает сердце пищу -

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

А.С. Пушкин

Открыв однажды Библию, я прочитала: «Вначале было Слово». Прочитала и задумалась… Слово - согласованность звуков ? Нет, это слишком просто, на поверхности …. И вдруг я поняла, что Слово - это истоки, начало всего живого. Возникнув их небытия, набирает жизнь обороты, и в этой круговерти рождаются и умирают люди, так, пожалуй, и не догадавшись, что

... есть только миг Между прошлым и Будущим, Именно он называется Жизнь.

Но я тоже частичка этого мига ! Откуда я ? кто я ? История, перелистни страницы своей Книги Жизни и покажи мне меня саму ….

Начало двадцатого века. Центральное Черноземье. Небольшая убогая деревушка. голод. В холодной избе сидит скуластый мальчишка. Ему нестерпимо хочется есть, но дома хоть шаром покати… И такой безысходностью веет, что хоть плач !

206

Таким я увидела своего прадеда Павла. Через несколько лет Россию потрясет революция, и жизнь повзрослевшего Павлика изменится. Он пойдет в школу, и его, такого большого и неуклюжего, научат писать и читать. Эта тяга к знаниям будет у Павла всю жизнь. Получив начальное образование, Павел на этом не остановился. Он решил, что будет строить корабли. Мальчишеская мечта превратилась в реальность тогда, когда после училища его направили на ярославский кораблестроительный завод.

Освободившись от подпорок и вырвавшись из стен дома, разрезали волжские просторы адмиралтейские красавцы-катера, тяжелые сухогрузы и легкие пароходы. И такая гордость охватывала Павла ! Нет, не за себя, а за свою страну, такую великую !

Конечно, в доме было много книг. Время шло. У Павла уже была своя семья. Жена Анна умница, светлая голова. Работала учителем начальных классов и к детям своим, а их было четверо, и чужим относилась требовательно и строго, считая, что излишняя нежность испортит ребячью

душу.

Время по-прежнему было голодное, но и интересное оно тоже было. Рядом с романами Льва Толстого соседствовали стихи Некрасова. Вера в светлое будущее, в идеалы партии была настолько сильна, что когда случилась беда, мои прадед и прабабушка ничего сначала не поняли.

Все рухнуло в один момент. Произошла трагедия, которая в то время была не редкость.

Моего прадеда Павла Матвеевича осудили по пятьдесят восьмой статье. Дли десять лет и отправили строить Беломорканал.

Он не мог понять, за что. Он слепо верил партии, открывшей перед ним такие горизонты ! Он верил ! А вера - это сильная, несгибаемая вещь.

Как оказалось, испытанию на прочность подверглась моя вся семья. И когда встал вопрос: «Что делать ? Оставаться или ехать туда, поближе к мужу и отцу ?», колебаний не было. Жена и четверо ребятишек отправились вслед за отцом.

207

Я не думаю, что моя прабабушка этим поступком хотела что-нибудь доказать. Несмотря на суровость натуры, у нее было чуткое сердце. Анна Ивановна понимала, что мужу нужна поддержка близких, участие и тепло любящих его людей. И поэтому она, как когда-то жены декабристов, отправилась в суровый край за мужем и отцом своих детей.

А край, действительно, был суровый. Частые перепады температуры, голод, беспощадный рой комаров, сырость, тяжелый каждодневный труд изнуряли людей, превращая их в живые мощи.

Но Павел Матвеевич не сдался. Это было не в его характере. Как бы ни тяжело было, его грела мысль о том, что его ждут. И это не давало погибнуть.

Но вскоре ребячьи души оцепенели от горя, свалившегося на них, как снежный ком. Внезапно умерла мама. И детство вмиг закончилось. За плечами Бори были две сестры и брат.

Выживали, как могли. Подрабатывали, где придется. Но не пропали. Ребята знали, что рассчитывать им не на кого. Когда началась Великая Отечественная война, Борис уже работал на заводе. Воевать ему не пришлось - завод дал броню, и мой дедушка все делал для фронта. А после войны и жизнь стала другой. Амнистировали отца, и семья вновь воссоединилась. Не хватало лишь матери ….

А еще через несколько лет у Бориса появилась своя семья - жена Мария, сын Павел и дочь Наталья. Вот так вчетвером они перебрались в Белгород, где на одном из крупном заводе Борису Павловичу как хорошему специалисту предложили работать. Все бы хорошо, но, как говорят, нет худа без добра. Видно, так уж суждено: очень рано умерла и моя бабушка Мария Николаевна, мать моего отца ….

Терять маму в любом возрасте больно. Любимые люди уходят внезапно ! Даже если знаешь, что человек обречен. Понимая, что никак не сможешь помочь, ничем не облегчишь физическую боль, еще на что-то надеешься. Вот так рано закончилось детство и для моего отца Павла

208

Борисовича. Он не любит рассказывать о своей маме, и я чувствую. что это самое дорогое и святое, что у него есть. Так зачем же бередить раны ?

А моя история пишется уже сейчас. И я думаю, что не прав был поэт Евтушенко, когда говорил:

Уходят люди …. Их не возвратить.

Их тайные миры не возродить.

Почему не прав ? Да потому, что люди не уходят, а остаются хоть какой-то частичкой в нас. Иначе не было бы семьи, не было бы рода, не было бы Слова. И когда-нибудь, через семьдесят лет или сто, чья-то детская рука аккуратно выведет мое имя и отчество и ниже напишет: «Так звали мою прабабушку».

История продолжается.

Текст № 9 (Г.М.)

Как часто мы употребляем это слово «семья». У каждого человека должна быть семья, пусть даже неполная, но все же семья.

Знала хорошо своих бабушек и дедушек по маминой линии и по линии отца. Прабабушку знала только по отцовой линии. Одна моя бабушка П* Ефросинья Петровна родилась в 1905 году в селе Н.-Икорец Воронежской области в 80 километрах от г. Воронежа. Родилась в большой семье из семерых детей и двух родителей. По рассказам бабушки жизнь была трудной. С ранних лет приходилось много работать. В семье было четверо мальчиков - братьев бабушки и трое девочек -сестер бабушки. Бабушка была старшей Она присматривала за младшими.

По рассказам бабушки, было очень большое подсобное хозяйство. Держали коз, овец, корову. С овец получали шерсть, с коз пух. При лучине по ночам пряли. Вечерами собирались в одном доме, пряли вместе и пели песни, рассказывали интересные истории.

Вязали платки, носки, шарфики и потом носили в город продавать.

209

Моя бабушка рано осталась без отца. Отец работал на заготовке леса и при очередной заготовке леса трагически погиб.

Большая семья осталась без кормильца. Бабушка вышла замуж самая последняя, пока все дети давно стали самостоятельными. Вышла замуж в 30 лет за Коленьку, как она ласково его называла. Прожили в мире и согласии 7 лет. Растили двух дочерей - Надю и Машеньку, и началась Великая Отечественная война. Дедушку Колю забрали на фронт и убили в первом бою. В дом пришла похоронка, моей маме было всего 5 лет, но она хорошо помнила, как плакала убитая горем бабушка за своим мужем. Было очень тяжело в военные годы остаться с двумя маленькими девочками, так и прожила бабушка до конца своих дней ода, не могла забыть своего Коленьку. Я часто еще ребенком смотрела на бабушку, уже старенькую, а над ее кроватью все висел портрет молодого симпатичного парня, так рано ушедшего от нас. Дедушка Коля так и остался навсегда молодым.

Бабушка по отцу родилась в 1895 году в с. Стригуны. У бабушки была одна сестра. По рассказам бабушки, жили по тем временам в достатке. У ее отца была мельница, которую он сам построил. Мельница была ветряная. В народе ее называли «ветерок». Мельница была построена без единого гвоздя. Сохранилось много фотографий этой красивой мельницы. Она стояла на холме, очень далеко от улицы, где жили жители этого селения. Место для мельницы выбрано правильно, так как малейшее дуновение ветра приводило ее в движение. Прадедушка делал из дерева игрушки для своих двух дочерей. Несколько игрушек сохранились. Некоторые игрушки напоминают кубик-рубик. Прадедушка был интересным человеком. В 30-е годы их раскулачили и выселили из родного дома. Они вынуждены были выехать из с. Стригуны. Конфисковали имущества, лишили права землепользования.

В поселке Борисовка прадедушка стал строить новый дом. Было первое время тяжело, но стали постепенно привыкать на новом месте. Очень многим помогли соседи. Я помню, бабушка говорила, что вначале нужно выбрать

210

соседа, а потом нужно строить дом, а вот их семье особенно выбирать не пришлось, но и с тем, и с другим очень повезло.

Интересно то, что мельница пережила революцию, Великую Отечественную, и вот в Советское время председатель колхоза этого села разобрал мельницу и решил построить дом для своей семьи. Бабушка рассказывала, что ходила к председателю и уговаривала оставить мельницу как экспонат для всех жителей села , да и для тех, кого интересуют такие строения, но председатель не послушал.

Бабушку очень хорошо помню. прожила она 96 лет, а вот дедушку только по рассказам. Звали Кириллом, в Великую Отечественную войну попал в плен и погиб.

У бабушки было семь сыновей. Один из них был Алексей - мой отец. Всех сама вырастила. Уже тогда старалась дать образование. По рассказам отца, всех держала в «ежовых рукавицах». Ее слово было законом для всех нас, говорил отец.

Старший сын был лесником недалеко от г. Воронежа. Забрал отца, чтобы он получил образование. Вот здесь и познакомились моя мама с отцом. Мама рассказывала, как увидела отца, не устояла от предложенной руки и сердца, а маме было всего 17 лет. Отец окончил Воронежский техникум. получил специальность механика и увез маму в Борисовку. Мама в Харькове окончила училище на повара. Родилась сестра в 1957 году, когда сестре было 3 года, уехали осваивать целину. прожили на целине 5 лет и вернулись домой. В 1962 году мама родила меня.

Я часто вспоминаю детство. У родителей много было знакомых и друзей. В праздники было очень шумно, весело. Мама хорошо пела. Всей семьей ждали праздников. Готовились к праздникам все вместе. В комнатах белили перед Пасхальным Воскресеньем. В доме была русская печь, где пекли пироги и пасхальные куличи. Нас с сестрой учили помогать друг другу, уважать старших, но так случилось, что родители рано умерли.

211

Сначала умерла мама. Отец был крепким человеком, но после смерти мамы прожил всего полтора года.

С сестрой выросли. Закончили (вместе) в г. Ст. Осколе кооперативный техникум, только в разное время. Сестра получила распределение в Ярославскую область. Вышла замуж, там и осталась.

После техникума я получила распределение в п. Строитель, но отработав всего 1 год, вышла замуж и вернулась в Борисовку. Ровно через год родила сына и назвала Романом. Сыну 15 лет. Он увлекается спортом, музыкой, закончил художественную школу. Хотелось бы, чтобы он был человеком добрым, отзывчивым. Сейчас очень трудное время. Изобилие информации, частые стрессы, личные неприятности каждого вызвали защитную реакцию и сделали нас малочувствительными, особенно к чужим переживаниям. Каждый старается жить по своим меркам. Люди стали богаче, а душой беднее.

Призываю сына жить своим умом, искать еще не пройденные пути, а главное, не падать духом, нужно радоваться жизни, быть оптимистом, не копаться в своем прошлом, не быть максималистом, заботиться и помогать другим людям.

Работа вьшолнена на кафедре русского языка для иностранных учащихся Уральского государственного университета им. A.M. Горького

Научный руководитель доктор филологических наук,

доцент Т.В. Попова

Официальные оппоненты доктор филологических наук,

профессор Л.А. Шкатова

кандидат филологических наук, доцент Д.Р. Шарафутдинов

Ведущая организация Уральский государственный

педагогический университет

Защита диссертации состоится 28 апреля 2004 года в 14 часов
на заседании диссертационного совета Д 212.286.03 по защите диссертаций
на соискание ученой степени доктора филологических наук в Уральском
государственном университете им. A.M. Горького по адресу: 620083, г.

Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, 51, комн. 248.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. A.M. Горького.

Автореферат разослан «__»______________ 2004 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук __________________ М.А. Литовская

Общая характеристика работы

Предлагаемое диссертационное исследование посвящено многоаспектному анализу словообразовательных гнёзд (СГ), исходные слова которых принадлежат к одной лексико-семантической группе (ЛСГ), которая в Толковом идеографическом словаре русских глаголов (под ред. Л.Г. Бабенко, 1999) выделена под названием «бытия-существования в определённом времени и пространстве».

Актуализация исследований ЛСГ различных грамматических классов слов (Уфимцева, 1968; Базилевич, Кривченко, 1977; Кузнецова, 1979; Вепре-ва, Гогулина, Жданова, 1984; Боровикова, 1985; Михайлова, 1985; Нетяго, 1986; Сивкова, 1986; Васенькин, 1987; Плотникова, Скорнякова, 1989; Попова, 1995 и др.) обусловлена семантикоцентризмом современной деривационной лингвистики. Наименее разработанным является анализ ЛСГ глаголов в словообразовательном аспекте, хотя именно он позволяет выявить общие и специфические сферы действия-состояния, отражающиеся в русской языковой картине мира различными способами: непроизводными лексемами, дериватами или средствами вторичной номинации (Попова, 1995).

Особый интерес вызывают исследования тех ЛСГ, которые наиболее важны для формирования национальной языковой картины мира; к таким группам, несомненно, относится анализируемая ЛСГ глаголов, поскольку «языки отличаются друг от друга "устройством" пространственных слов, то есть выбором дифференциального пространственного признака объекта в качестве основы наименования, а также связанных с ним ассоциаций» (Шаклеин, 1997). В связи с этим очевидна важность изучения СГ, исходные слова которых принадлежат к ЛСГ «бытия-существования в определённом времени и пространстве».

Особое место в этой ЛСГ - наряду с базовыми глаголами находиться, располагаться - занимают глаголы висеть, лежать, сидеть, стоять: если первые обозначают абстрактное положение во времени и пространстве, то вторые — конкретизированное. Их можно объединить в лексико-семантичес-кую подгруппу (ЛСПГ) «положение в пространстве», являющуюся семантическим центром всей ЛСГ, благодаря свойственному им базовому, прототипическому уровню категоризации и включённости значения каждого из них в семантику почти всех глаголов данной ЛСГ.

Базовый уровень представляет средний уровень категоризации (абстракции), не требующий специальных, теоретических знаний об объектах, которым, по мнению психологов, и оперирует обыденное сознание. Явления этого уровня требуют наименьших когнитивных затрат при их восприятии, а для их обозначения употребляют слова, образующие основу словарного запаса языка и использующиеся в нейтральных контекстах (Болдырев, 2000). Исходя из этого, глаголы висеть, лежать, сидеть, стоять при категоризации «бытия-существования в определённом времени и

пространстве» можно отнести именно к среднему (базовому) уровню, глаголы находиться, располагаться - к вышестоящему, а все остальные глаголы данной ЛСГ — к нижестоящему уровню.

Несмотря на особую роль данных глаголов в системе языка и русском языковом сознании, они до сих пор не подвергались комплексному анализу, в частности, не рассматривались в деривационно-семантическом аспекте. Это отражается, прежде всего, в отечественной лексикографической практи-ке: в разных словарях нет единого представления названных глаголов и их дериватов; дефиниции многих производных не отражают в полной мере особенностей их значения, так как строятся без учёта семантики производящего слова, даже в тех случаях, когда эта связь легко эксплицируется. Таким образом, весьма значимыми оказываются как лексико-деривационные, так и лексикографические аспекты рассматриваемой проблемы. Описание деривационно-семантической структуры конкретных СГ или группы гнёзд будет способствовать дальнейшей разработке функциональной грамматики, служить источником исследований, направленных на раскрытие сложных взаимоотношений между словообразовательными элементами и текстом, активизировать компаративные исследования в области словообразования.

Актуальность исследования определяется необходимостью более глубокого изучения закономерностей деривационно-семантических процессов внутри СГ с исходными словами, принадлежащими к одной ЛСГ.

Объектом нашего исследования являются СГ с исходными глаголами висеть, лежать, сидеть, стоять, принадлежащими к лексико-семантической подгруппе «положение в пространстве».

Предмет исследования составляет деривационно-семантическая структура данных словообразовательных гнёзд.

Цель исследования: выявление закономерностей организации деривационно-семантической структуры СГ с исходными глаголами висеть, лежать, сидеть, стоять.

Для достижения поставленной цели необходимо решить следующие основные задачи:

- определить синхронные границы данных СГ с учётом новообразований
последних лет;

- охарактеризовать лексическую семантику непроизводных глаголов висеть,
лежать, сидеть, стоять, являющуюся мотивационной базой для
образуемых ими СГ;

- охарактеризовать деривационную семантику всех производных в этих СГ;

- выявить деривационно-семантические подгнёзда исследуемых СГ;

- дать комплексную деривационно-семантическую характеристику анализи
руемых СГ в целом и каждого из подгнёзд;

- составить фрагмент Толкового словообразовательного словаря, включа
ющего данные СГ и их семантико-деривационную характеристику.

Методы и приёмы исследования: для отбора части материала исследования (неологизмов современного русского языка, входящих в анализируемые СГ) использовался метод сплошной выборки из словарей, изданных позднее 1985 года; для анализа семантики производящего и производного слов широко применялись компонентный, мотивационный, словообразовательный и морфемный анализы слова; для решения отдельных задач — элементы квантитативного анализа и структурно-семантический анализ лексикографических дефиниций.

Материал исследования: основными источниками материала явились современные словари русского языка: Тихонов А.Н. Словообразовательный словарь русского языка: В 2 т. - М.: Рус. язык, 1985; Словарь русского языка: В 4 т. — М.: Рус. язык, 1981-1984 (MAC); Словарь русского языка: В 4 т. — М., 1957-1961 (САН); Словарь современного русского литературного языка: В 17 т. - М., Л., 1950-1965; Большой толковый словарь русского языка. - СПб.: Норинт, 2000 и др.

Анализу подверглись 749 лексем и свойственные им 1074 семемы, входящие в СГ глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. Деривационно-семантическая структура СГ представляет собой
сложный конструкт, состоящий из взаимосвязанных разнотипных элементов:
1) системы значений слова-вершины, являющейся мотивационной базой СГ,
источником развития его деривационно-семантической структуры; 2) дери
вационно-семантического пространства производных слов, входящих в СГ;
3) системы деривационно-семантических подгнёзд, образуемых конкрет
ными лексико-семантическими вариантами исходного слова СГ и
соотносимых с ними производных слов.

2. Словообразовательная семантика дериватов, входящих в исследуемые
СГ, гетерогенна. Она формируется словообразовательными значениями 36
словообразовательных категорий, состоящих из 201 словообразовательного
типа, свойственных основным частям речи современного русского языка:
именам существительным, прилагательным, глаголам и наречиям. Слово
образовательные категории, общие для всех анализируемых СГ, составляют
ядро деривационно-семантического пространства глаголов висеть, лежать,
сидеть, стоять.

3. Количество деривационно-семантических подгнёзд в СГ не совпадает с набором лексико-семантических вариантов (семем) исходных глаголов, так как: 1) некоторые семемы обладают нулевой словообразовательной активностью, не формируя собственного подгнезда; 2) разные лексико-семантичес-кие варианты исходных глаголов образуют близкие или тождественные деривационно-семантические подгнезда; 3) оттенки некоторых значений исходных глаголов формируют самостоятельные деривационно-семантические подгнезда.

4. Объём и деривационно-семантическая структура словообразовательных подгнёзд в СГ с исходными глаголами висеть, лежать, сидеть, стоять обусловлены рядом факторов, среди которых наиболее значимы следующие: 1) принадлежность исходных глаголов СГ к одной лексико-семантической подгруппе; 2) объём лексико-семантического и денотативного пространств исходных глаголов СГ; 3) степень удалённости вторичных значений от главного значения исходного глагола СГ; 4) частотность употребления исходных глаголов СГ.

Научная новизна исследования состоит в том, что: 1) впервые предпринята попытка комплексного анализа СГ с вершинами висеть, лежать, сидеть, стоять для выявления деривационно-семантической структуры СГ, исходные слова которых принадлежат к одной ЛСГ; 2) прослежены закономерности взаимоотношений между структурно-семантическими сегментами этих СГ; 3) дана классификация вторичных значений исходных глаголов СГ на основе степени их удалённости (по составу сем) от главного, основного значения; 4) представлен новый подход к анализу проблемы зависимости структуры семантико-словообразовательных подгнёзд от типа значения глагола-вершины СГ; 5) введён в научный оборот не исследовавшийся ранее лексический материал.

Теоретическая значимость работы состоит: 1) в структурации понятия деривационно-семантической структуры СГ; 2) в выявлении специфики отношений между деривационно-семантическими сегментами СГ, исходные слова которых принадлежат к одной ЛСГ; 3) в исследовании направлений семантической связи между мотивирующим и мотивированным словом в СГ, исходные глаголы которых принадлежат к одной ЛСГ, что представляет интерес для более глубокого понимания механизмов функционирования семантических категорий и будет способствовать более полному описанию словообразовательной системы русского языка.

Практическая значимость работы состоит в том, что: 1) разработанная методика комплексного анализа СГ с исходными глаголами висеть, лежать, сидеть, стоять может быть экстраполирована на исследование СГ, исходные слова которых принадлежат к другим лексико-семантическим группировкам; 2) результаты и методика исследования могут быть полезны в учебном процессе: в спецкурсах, спецсеминарах, на занятиях по курсу лексикологии и словообразования современного русского языка как в русскоязычной, так и в иностранной аудитории; 3) материалы исследования могут быть использованы в лексикографической практике, в частности, для составления Толкового словообразовательного словаря, фрагмент которого представлен в Приложении III.

Апробация работы. Материалы диссертации были представлены на региональных, межвузовских, всероссийских и международных научных конференциях в г. Екатеринбурге (1998, 1999, 2000, 2001, 2002), Челябинске

(2000), Ельце (2001, 2003). Результаты исследования отражены в 11 публикациях, в том числе 7 статьях и 4 тезисах докладов.

Структура работы. Диссертация состоит из Введения, трёх глав, Заключения, Библиографии, включающей 256 наименований и трёх Приложений: 1) Лексико-семантические варианты глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять; 2) Схемы деривационно-семантических подгнёзд СГ глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять; 3) Фрагмент Толкового словообразовательного словаря, включающий СГ глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять. В работе содержится 23 таблицы.

Краткое содержание работы

Во Введении определяются объект и предмет исследования, обосновывается актуальность и научная новизна работы, формулируются её цель и задачи, определяются методы исследования материала, излагаются положения, выносимые на защиту, теоретическая значимость работы, указываются возможные области практического применения результатов исследования.

Глава 1. Общая характеристика словообразовательных гнёзд глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять. Данная глава состоит из трёх параграфов. Параграф первый носит теоретический характер и содержит анализ литературы, посвященной изучению СГ в отечественной лингвистике (см.: Н.Д. Арутюнова, Т.Л. Беркович, Г.О. Винокур, Е.Л. Гинзбург, A.M. Зализняк, Е.А. Земская, Т.Ф. Иванова, Р.Г. Карунц, И.И. Ковалик, А.А. Лука-шанец, А.И. Моисеев, Г.Н. Плотникова, З.А. Потиха, Л.В. Рацибурская, П.А. Соболева, А.Н. Тихонов, И.С. Улуханов, С.К. Шаумян, И.А. Ширшов, Н.Г. Юсупова, Т.С. Яруллина и др.), при этом определяются теоретические положения, служащие основой для исследования: рассматривается понятие СГ, его структуры, уточняются представления об отдельных структурных элементах СГ (словообразовательной парадигмы, словообразовательной цепочке, ступенях словообразования и др.) и их взаимоотношениях, обосновывается системообразующая функция СГ в языке. Отмечается, что особая роль в разработке теории СГ принадлежит А.Н. Тихонову, чьи труды легли в основу методики данного исследования. В качестве основополагающего для нашей работы рассматривается представление о СГ как о формально-семантическом классе слов, в основе строения которого лежит принцип иерархии, а вершиной конструкта является синхронически непроизводное, немотивированное слово (Г.О. Винокур).

Существенным свойством СГ является упорядоченность дериватов отношениями словообразовательной производности (А.Н. Тихонов). Однако характер этой упорядоченности не раскрыт до конца, что ставит перед исследователями всё новые и новые вопросы. Попытка найти пути решения некоторых из них предпринята в данной работе. С этой целью в параграфе обосновывается необходимость выявления и описания словообразователь-

ного потенциала глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять, так как, по мнению многих учёных (Беркович, 1982; Емельянова, 1975; Земская, 1992; Лопатин, 1977; Лукашанец, 1981; Морозова, 1980; Попова, 1996; Тихонов, 1982; Яруллина, 1980 и др.), проблема выявления словообразовательного потенциала различных частей речи, в частности глагола, является чрезвычайно актуальной в современной дериватологии и составляет важнейшую задачу системного изучения не только словообразования, но и лексики: «каждая лексико-семантическая группа слов порождает свои, закономерно ей присущие производные» (Земская, 1992).

Выявление синхронного словообразовательного потенциала требует определения границ СГ: объёма СГ (количества производных слов в нём), глубины и частеречного состава СГ, что является первой ступенью их стратификации и даёт точное представление о реализованной способности анализируемых глаголов порождать различные дериваты. По мнению А.Н. Тихонова, выявление особенностей частеречной структуры гнёзд позволит установить роль каждой части речи в словопорождающем механизме языка, определить пути и каналы их взаимодействия в процессе словопроизводства. Однако пока полных данных о количественном распределении дериватов в СГ по частям речи пока нет. Имеются лишь отдельные подсчёты по некоторым СГ или группам гнёзд (см., например, Казак, 2001; Кадькалова, 2001; Лисицина, 1985; Миронова, 1999). Тем важнее исследование этого вопроса на примере СГ, исходные слова которых принадлежат к такой значимой в культурологическом плане лексико-семантической группировке глаголов, как ЛСПГ «положение в пространстве».

Второй параграф посвящен исследованию словообразовательного потенциала глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять в статическом аспекте по данным Словообразовательного словаря русского языка А.Н. Тихонова. Анализируемые СГ — это сложные структурные образования, состоящие из большого числа производных, что позволяет отнести их к числу сильноразвёрнутых (Рацибурская, 2002). Следует отметить, что объём анализируемых СГ и их структура зависят прежде всего от объёма лексико-семантического пространства исходных слов: чем более разветвлённой системой значений обладает глагол, тем более объёмно его СГ. При этом обнаружено одинаковое во всех СГ соотношение между количеством лексико-семантических вариантов (ЛСВ) исходного глагола и объёмом его СГ. Так, по данным САН, глагол стоять, имея наибольший семантический объём — 17 ЛСВ, образует наибольшее количество дериватов — 238 слов; глагол висеть имеет только 4 ЛСВ и образует 56 производных; глаголы лежать и сидеть близки по семантическому объёму — 9 и 8 ЛСВ соответственно и имеют приблизительно равное, коррелирующее с семантическим объёмом количество производных (лежать - 119, сидеть - 108 дериватов). Таким образом, объёмы СГ глаголов лежать и сидеть близки, а глаголов стоять и висеть резко отличаются друг

от друга. Была выявлена также зависимость объёма СГ от частотности употребления их исходных глаголов. По данным Частотного словаря Л.Н. Засориной, противоположные полюсы занимают глаголы стоять (частотность 922) и висеть (94), более близки глаголы сидеть (527) и лежать (368); примерно так же соотносятся между собой и объёмы образуемых ими СГ.

Анализ частеречной структуры данных СГ обнаружил, что все СГ обладают гетерогенной структурой и включают в свой состав глаголы, существительные, прилагательные и наречия. Анализ количественного соотношения частей речи, входящих в СГ этих глаголов, показал, что, как и по другим показателям, наиболее близки СГ глаголов лежать и сидеть: в них примерно одинаковое количество глагольных, субстантивных и адвербиальных дериватов, но различное — адъективов. В процентном соотношении аналогичны час-теречные структуры глаголов висеть, лежать и сидеть (глаголы занимают 41-48% всех производных, субстантивы — 30-36%, адъективы — 14-27%, наречия — 2-3%), хотя частеречное наполнение СГ глагола висеть в количественном отношении не соответствует СГ глаголов лежать и сидеть: оно значительно меньше. СГ глагола стоять и в процентном, и в количественном отношении резко отличается от остальных по частеречному составу: оно является именным (субстантивы и адъективы составляют 76% всех производных СГ), что объясняется прежде всего более широким лексико-семантическим и денотативным пространством исходного глагола СГ; в других СГ субстантивы и адъективы составляют около половины всех производных.

Количественный и качественный потенциал исходных глаголов выявляется также по глубине СГ. под которой понимается количество ступеней деривации в данном конкретном СГ или максимальное количество тактов порождения производных слов (Гинзбург, 1979). Анализ показал, что основной массив дериватов всех СГ находится на I — III ступени, глаголы висеть, сидеть, стоять имеют дериваты на IV ступени, а глагол лежать — нет. Наибольшее структурное сходство наблюдается у СГ тех же глаголов: лежать и сидеть. При этом была обнаружена зависимость между величиной словообразовательной парадигмы (СП) исходного глагола и объёмом его СГ: чем больше производных имеется на I ступени словопроизводства, тем больше объём производных слов в СГ. Например, у глагола висеть на I ступени только 13 производных и 56 дериватов в СГ, а у глагола стоять — 46 производных и 238 дериватов в СГ. Таким образом, анализируемые глаголы отражают общую тенденцию не только глагольного словопроизводства, но и всей словообразовательной системы русского языка в целом: для неё наиболее характерны СГ, имеющие три — четыре ступени независимо от грамматического класса исходного слова (Тихонов, 1985).

Частеречный состав различных ступеней этих СГ также имеет черты сходства и различия. На I ступени самыми многочисленными являются гла-

гольные блоки (кроме глагола висеть — он производит равное количество глаголов и существительных), что вполне оправдано, так как на I ступени «воспроизводится прежде всего та часть речи, к которой принадлежит исходное слово» (Казак, 2001). Наибольшую активность в этом отношении проявил глагол лежать — он имеет глагольный блок, состоящий из 31 деривата, что составляет 66% всей его СП; наименее активен глагол висеть, что объясняется специфичностью структуры его СГ; глаголы сидеть и стоять имеют практически равное количество глагольных дериватов, однако в процентном отношении они отличны: глагольные дериваты составляют соответственно 58% и 50% от их СП. В субстантивных блоках СП анализируемых глаголов (как и в адъективных и адвербиальных) наблюдается равное количество производных у глаголов лежать и сидеть, а также близкое в процентном соотношении количество субстантивов у глаголов сидеть (29%) и стоять (32%). Таким образом, статистический анализ состава СП исходных глаголов свидетельствует о реализации всех их деривационно-грамматических потенций и о сокращении количества дериватов в цепи: производные глаголы — субстанти-вы — адъективы — наречия. Дериваты остальных ступеней разнообразно характеризуют порождающие способности производных слов СГ.

Можно отметить определённые закономерности устройства ступеней исследуемых СГ: 1) количество глагольных дериватов уменьшается по мере удаления ступени от вершины СГ глаголов лежать, сидеть, стоять; 2) во всех СГ глагольное, адъективное и наречное образование практически прекращается на III ступени, при этом наречное образование регулярно на I, на других ступенях их образование единично; 3) наиболее близки частеречные структуры СГ глаголов лежать и сидеть. Таким образом, определённое сходство частеречного состава ступеней производности в структурах всех СГ говорит о том, что деривационно-статический потенциал глаголов, принадлежащих к одной ЛСГ, регулируется и в грамматических характеристиках производных слов, находящихся на конкретных ступенях деривации. Следует отметить, что предпринятый в соответствии с задачами исследования деривационно-семантический анализ СГ позволил внести коррективы в их количественную и качественную характеристику.

Третий параграф посвящен исследованию словообразовательного потенциала глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять в динамическом аспекте, так как анализируемые СГ после издания Словообразовательного словаря русского языка А.Н. Тихонова непрерывно пополнялись новыми лексемами и семемами.

С вопросами выявления деривационно-динамического потенциала слов тесно связана проблема комплектования гнёзд — определение лексического состава СГ и его синхронных границ (Лопатин, 1974; Котелова, 1978; Плотникова, Скорнякова, 1989; Нещименко, 1991; Рощина, 1991; Кудрявцева, 1993; Попова, 1994; Земская, 1996; Улуханов, 1996; Золотарёва, 2001;

Осильбекова, 2001 и др.). Не всегда просто определить границы СГ, особенно таких, исходные слова которых активно участвуют в словопроизводственном процессе, поэтому нами предприняты попытки доказать, с одной стороны, причастность отдельных слов и семем к данным СГ, с другой — отграничить некоторые от них.

Все исходные глаголы анализируемых СГ обнаружили высокий деривационно-динамический потенциал; нами выделено 174 новообразования (из них 134 неолексемы и 40 неосемем), относящиеся к различным сферам общественной жизни общества: научной, технической, политической, экономической, социально-бытовой и др. Например: чудостойкий, сдвигоустойчи-востъ, исстоятъся, мини-автостоянка, кафе-стоячка, постзастой, застой-щик, отсидент, долгосидение, сидушка, нелёжкоспособный, лежебокивание, полувозлежать, вислоплечий, висяк и др. Следует отметить, что пополнение СГ тоже зависит от семантического объёма и частотности исходных глаголов: из 174 выявленных новообразований ПО (63% всех) входит в состав СГ глагола стоять (17 ЛСВ и частотность 922); 24 неологизм (14%) входит в состав СГ глагола сидеть (8 ЛСВ и частотность 527); 21 неологизм (12%) - в СГ глагола лежать (9 ЛСВ и частотность 368); меньше всего - 19 неологизмов (11%) в составе СГ глагола висеть (4 ЛСВ и частотность 94).

Анализ частеречной структуры деривационно-динамического потенциала анализируемых глаголов показал, что большинство неологизмов являются существительными (49,5 %) и прилагательными (38,5 %), значительно меньше среди них глаголов (10,5 %) и наречий (1,5 %). Таким образом, среди новообразований доминируют имена, а не глаголы. Причём 101 из них является композитом. Это подтверждает закономерности современного русского словопроизводства — доминирование среди неологизмов субстантивов (см., например: Котелова, 1983; Бурцева, 1987; Бояркина, 1993; Земская, 1992, 1996; Золотарёва, 2001) и композитов (Котелова, 1978). Некоторые учёные связывают это с развитием аналитизма в русском языке (Засорина, 1979; Котелова, 1978; Попова, 1996). Таким образом, высокий деривационно-динамический потенциал исследуемых глаголов (особенно глагола стоять) выявил потенциальную открытость СГ глаголов ЛСПГ «положение в пространстве»; они легко пополняются новообразованиями и тем самым расширяют границы этих СГ.

Глава 2. Деривационная семантика производных в словообразовательных гнёздах глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять. Данная глава, состоящая из пяти параграфов, посвящена анализу деривационной семантики производных в избранных СГ с помощью подведения их под определённые словообразовательные типы (СТ) и словообразовательные категории (СК).

Параграф первый носит теоретический характер и содержит описание принципов выделения, соотношения и типологии СТ и СК в научной литера-

туре, а также анализ различных точек зрения в отношении указанных понятий. В современной дериватологии нет единства в определении понятий СТ и СК (В.В. Виноградов, В.Н. Виноградова, B.C. Гимпелевич, Б.Н. Головин, М. Докулил, О.П. Ермакова, Е.А. Земская, Г.С. Зенков, И.И. Ковалик, Е.С. Кубрякова, К.А. Левковская, В.В. Лопатин, А.И. Моисеев, Т.В. Попова, В.Н. Троицкий, И.С. Улуханов, В.Н. Хохлачёва, М.В. Черепанов, Н.А. Янко-Три-ницкая, М.Н. Янценецкая и др.). СТ, на наш взгляд, объединяет производные одной части речи, включающие одно и то же словообразовательное значение (СЗ) без учёта части речи производящего (Земская, 1992). Такое понимание СТ, в частности, позволяет более корректно идентифицировать СЗ инновационных единиц, особенно окказиональных образований.

Однако СТ функционируют не изолированно, а в определённом соотношении и взаимодействии с другими СТ в рамках более крупной единицы — СК, значимость которой для деривационного анализа подчёркивалась многими учёными (В.В. Виноградов, М. Докулил, М.И. Задорожный, Е.А. Земская, Г.С. Зенков, Ю.Г. Кадькалов, Р.С. Манучарян, И.С. Улуханов и др.). В работе мы использовали широкое понимание СК: она объединяет «ряды производных с разными формантами и способами словообразования на основе общности словообразовательного значения» (Манучарян, 1981). Такое понимание акцентирует внимание на смысловой наполненности СК и даёт нам возможность при анализе включать в одну СК как аффиксальные образования, так и композиты различного рода, если они имеют общее СЗ. В параграфах втором — пятом установлены системы СК производных каждой части речи, характерные для исследуемых СГ.

Среди производных существительных выделяются 3 основных деривационно-семантических класса: 1) абстрактные существительные, среди которых наиболее представлена СК «отвлечённого процессуального признака» (71 слово): висение, лежание, высиживание, настаивание, противостояние, лёжка, высидка, отсидка, выстойка, вис, застой, простой и др.; 2) существительные со значением лица, наиболее представлена СК «лицо — носитель процессуального признака» (16 слов): висельник, лежебока, отсиживатель, сидень, постоялец и др.; 3) существительные со значением конкретного неодушевлённого предмета, наиболее представлена СК «предмет - носитель процессуального признака» (47 слов): виселица, ложе, лежбище, сидейка, стоянка, стойло и др. Анализ показал, что деривационная семантика производных существительных очень разнообразна: всего обнаружено 14 СК, в состав которых входят 83 СТ, включающих 278 дериватов. Количественно доминируют существительные с абстрактным значением: их 154 деривата, в то время как субстантивов со значением неодушевлённого предмета — 85, а со значением лица — 39; однако семантически наиболее разнообразны существительные со значением неодушевлённого предмета: им свойственно 38 СЗ, в то время как абстрактным — 18 СЗ, личным — 27 СЗ, что связано с

лексико-семантической и денотативной характеристикой исходных глаголов СГ. Наиболее часто субстантивы мотивируются глаголами — 43 СТ, что составляет более половины всех СТ. Следует отметить, что большинство СК существительных свойственны всем анализируемым СГ. Однако есть СК, которые соотносятся лишь с некоторыми или только с одним из них, например, СК «субъективной оценки лица» включает только одно существительное, имеющее уменьшительно-ласкательное значение, и входит в СГ глагола сидеть: сиделочка. Основной способ образования субстантивов - суффиксация.

Деривационная семантика производных прилагательных не так разнообразна, как у существительных: всего выявлено 6 СК прилагательных, имеющих значения модификационного и мутационного типа, которые состоят из 31 СТ (210 дериватов). Наибольшее деривационно-семантическое разнообразие — 15 СТ наблюдается в СК «предметного признака»: виселичный, ложевой, лежебокий, высидочный, стоечный, застойный, сухостойный и др. Однако наибольшее количество дериватов (84) образовано в СК с «соединительным» значением (хотя она включает только 2 СТ), что объясняется продуктивностью в СГ глагола стоять прилагательных стойкий и устойчивый, образующих сложные адъективы (их 73), например: морозостойкий, водостойкий, сейсмостойкий, засухоустойчивый, теплоустойчивый и др. Интересно отметить, что в данной СК зафиксированы прилагательные, входящие только в СГ глагола стоять, а СК «характерного отличительного признака» включает 8 адъективов, входящих только в СГ глагола висеть и образованных по одному СТ: вислобрюхий, вислозадый, вислоногий, вислоухий, вислоусый и др. Остальные СК включают адъективы, входящие во все или в три из четъфёх анализируемых СГ. Основные способы образования прилагательных — суффиксация и сложение основ при помощи соединительной гласной.

Деривационная семантика производных наречий (их всего 23: стоя, полусидя, лежаком, усидчиво, стойко, настойчиво и др.) не разнообразна: выявлено только три СК, включающих 6 СТ, что объясняется меньшей по сравнению с именами и глаголами семантической ёмкостью этой категории в русском языке, не имеющей развитой системы словообразовательных аффиксов. Все наречия моносемантичны, относятся к области синтаксической деривации, имеют транспозиционное значение и завершают словообразовательные цепочки. Во всех СГ обнаружен только один регулярный СТ наречий - это СТ «процессуального признака»: висмя, лежмя, сидмя, стоймя. Остальные СТ соотносятся лишь с некоторыми из анализируемых СГ. Большинство наречий входят в СГ глагола стоять (их 13), что объясняется наличием в нём частотных и деривационно-активных качественных прилагательных. Основной способ образования наречий — суффиксация.

Деривационная семантика производных глаголов очень разнообразна: 225 производных глаголов относятся к 13 СК, состоящих из 81 СТ. Из них 31 СТ входит в СК модификационного, 50 СТ — в СК мутационного типа. Среди

глаголов модификационного типа наиболее продуктивна СК «темпорально-сти», в которую входит 31 многозначный глагол со СЗ «совершать /совершить действие долгое время»: провисеть, вылежать, рассиживать, застояться и др. Наиболее сложна семантически СК «стилистической модификации»: возлежать, вылежаться, отсидеться, досидеться, перестояться и др., которая формируется шестью СТ. Среди глаголов мутационного типа наибольшим разнообразием и сложностью отличается СК «сохранения /изменения состояния», включающая 35 СТ (95 дериватов): усидеть, выстоять, противостоять, насидеть, слежаться, належаться, отвисеться и др. Достаточно продуктивна и СК «локативности», включающая 11 СТ (19 дериватов): свиснуть, отвиснуть, облежать, предстоять, отстоять и др. Во всех анализируемых СГ регулярна только СК «темпоральности»: повисеть, полежать, посидеть, постоять. Основные способы образования глаголов — префиксальный и префиксально-постфиксальный.

Таким образом, в процессе анализа структуры данных СГ установлено, что большинство производных слов соотносятся с одними и теми же деривационно-семантическими комплексами — СК, что позволяет сделать более унифицированными их словарные дефиниции в лексикографических работах. Также анализ деривационной семантики производных в СГ, исходные слова которых принадлежат к одной ЛСГ, позволяет не только качественно уточнить словообразовательный потенциал исходных слов СГ, установить их типологические особенности, но и сравнить их впоследствии с другими ЛСГ и СГ различных частей речи.

Глава 3. Анализ деривационно-семантической структуры словообразовательных гнёзд глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять. Данная глава посвящена установлению взаимосвязи лексической семантики исходных глаголов СГ и мотивируемых ими семантических подгнёзд СГ. В первом параграфе исследуется лексико-семантическое и денотативное пространство исходных глаголов СГ. Многие учёные отмечали сложность и ёмкость семантической структуры глагола (В.В. Виноградов, Л.М. Васильев, Е.С. Куб-рякова, Э.В. Кузнецова, М.В. Никитин, Л.А. Новиков, Т.В. Попова, А.Н. Тихонов, Д.Н. Шмелёв, А.П. Чудинов и др.), что свойственно и глаголам, избранным объектом нашего исследования. Все они полисемантичны (по данным MAC, у глагола висеть — 9 значений и оттенков, у лежать и сидеть — по 16 ЛСВ, у стоять — 36 ЛСВ) и относятся к зоне широко развитой многозначности. В Приложении I представлен перечень всех ЛСВ анализируемых глаголов с учётом и оттенков значений, на основе чего дана их новая нумерация.

Учёные неоднократно обращались к вопросу об установлении иерархии ЛСВ многозначного слова. Они выделяют в нём главное, основное, и вторичные, неосновные значения, отдавая предпочтение тому или иному термину (В.В. Виноградов, И.М. Кобозева, Э.В. Кузнецова, М.В. Никитин, Л.А.

Новиков, Н.Д. Шмелёв и др.). Такое разграничение значений основано на том, что главное значение «наиболее обусловлено парадигматически и наименее обусловлено синтагматически» (Шмелёв, 1973), при этом «главными особенностями его являются автосемантизм, возможность его внеконтекст-ного осмысления и наибольшая употребительность» (Кузнецова, 1983). В анализируемых глаголах выделяются следующие главные значения: стоять — «Быть на ногах в вертикальном положении, не двигаясь с места (о людях, животных); занимать место где-л., находясь в таком положении»; сидеть — «Занимать положение, при котором туловище поддерживается вертикально, опираясь на ягодицы»; лежать — «Находиться в горизонтальном положении, быть распростёртым всем телом на чём-л. (о людях и некоторых животных)»; висеть — «Держаться на чём-л. без опоры снизу, быть прикреплённым к чему-л., имея возможность движения в стороны».

Однако семантическую структуру данных глаголов можно представить не только как бинарную (с вьщелением главных и вторичных ЛСВ), но и как многоступенчатую: вторичные значения делятся на группы в зависимости от степени модификации, нейтрализации основных элементов главного значения каждого глагола. Анализ позволил нам выделить 4 такие группы: значения с нулевой, слабой, сильной и полной нейтрализацией.

Семантическая структура исследуемых глаголов имеет как черты сходства, так и различия. Сходство проявляется в том, что все исследуемые глаголы полисемантичны, причём в системе значений всех глаголов выделяются указанные 4 группы вторичных ЛСВ, глаголы лежать и сидеть имеют одинаковый объём семантического пространства, а количество значений с нулевой нейтрализацией семантики главного значения сходно у всех глаголов; но удельный вес ЛСВ с разной степенью нейтрализации основных элементов главного значения неодинаков: максимально велика доля ЛСВ с нулевой нейтрализацией у глагола висеть (такие значения составляют 37%), минимальна — у глагола стоять (6%). Это свидетельствует о том, что семантическая структура глагола висеть более целостна и гомогенна, чем система значений глагола стоять. Следует отметить также, что у всех глаголов велик удельный вес ЛСВ с сильной и полной нейтрализацией основных элементов главных значений. Значительное количество ЛСВ с такими степенями нейтрализации приводит к «деконкретизации», абстрактивизации вторичных значений анализируемых глаголов, что соответствует тенденции, выявленной Д.Н. Шмелёвым: в русском языке очень распространено использование глаголов с конкретными значениями для обозначения более отвлечённых действий.

Семантическое пространство слова тесно связано с его денотативными особенностями. Анализ денотативного пространства исследуемых глаголов выявляет особую значимость для них субъектной и сирконстантной характеристик. Объектный компонент для характеристики ситуации «положение в

пространстве» незначим. Следует отметить, что все четыре глагола являются полисубъектными: в роли субъекта действия могут выступать практически все разновидности ономасиологических сущностей: живая и неживая материя, в том числе все классы натурфактов, артефактов, психофактов и социо-фактов. При этом степень широты или специализированности субъекта у данных глаголов различна: наибольшей степенью специализации субъекта характеризуются глаголы сидеть и висеть вследствие достаточно жёсткой обусловленности их семантики (сидеть могут, в основном, живые субъекты; висеть — неживые), наименьшей степенью — глагол стоять, так как в качестве субъекта могут выступать все ономасиологические сущности. Общим субъектом для всех глаголов являются живая материя (люди, животные, части тела, растения) и артефакты (транспорт, одежда, посуда, продукты). Вероятно, последнее можно объяснить тем, что данные классы субъектов максимально приближены к человеку: он может манипулировать ими, создавая ситуации, при которых эти артефакты могут занимать различные положения. Сирконстанты исследуемых глаголов также однотипны: лексические значения всех четырёх глаголов могут быть уточнены в локальном, темпоральном и квантитативном аспектах, что отражает реальные ситуативные связи данных глаголов, входящих в ЛСПГ «положение в пространстве».

Опираясь на исследование ЛСВ исходных глаголов, можно выявить состав их деривационно-семантических подгнёзд в СГ, чему и посвящен второй параграф. Стремление раскрыть семантические отношения между единицами внутри гнезда обусловило формирование деривационно-семантического подхода в изучении СГ (Иванова, 1975; Блягоз, 1975; Скорнякова, 1982; Попова, 1984; Тихонов, 1985; Плотникова, 1988; Казакова, 1991; Валеева, 2001; Шипицына, 2001; Ширшов, 2003 и др.). В составе СГ можно выделить семантические группировки производных слов, объединённых единой словопроизводственной базой, в качестве которой выступает отдельный ЛСВ вершины гнезда: «словообразование должно рассматриваться в тесной связи с грамматикой, ...с лексикологией, с учётом характера лексического значения полисемичной производящей основы» (Блягоз, 1975). Такие группировки производных слов получили название семантических подгнёзд (СПГ) (Скорнякова, 1982; Тихонов, 1985; Зых, 1991; Котлярова, 2001; Ушакова, 2001; Бояринова, 2003 и др.). Формирование и характер СПГ внутри словообразовательных гнёзд зависит прежде всего от семантической структуры исходных слов, принадлежности их к той или иной части речи и к определённой ЛСГ.

При выделении СПГ в составе СГ первым и основным принципом было выявление тех ЛСВ исходного слова гнезда, которые создают свою, специфическую по составу группировку производных слов. Типы таких значений выявлены по общности образуемых ими дериватов, в частности ЛСВ, мотивирующие подгнёзда и находящиеся в родо-видовых отношениях, вклю-

чались в одну группу. Как показали наши наблюдения, они оказались в основном однотипны по степени нейтрализации основных элементов главного значения. В процессе анализа установлено, что каждое СПГ обладает специфической деривационно-семантической структурой, так как имеет свой набор СК, к которым относятся производные слова, и специфическими лексико-семантической и грамматической структурами. В диссертации рассматриваются СПГ каждого анализируемого СГ: определяется их исходная семантическая база (значение глагола, мотивирующее СПГ), деривационно-грамматическая и деривационно-семантическая структуры каждого СПГ — набор СК, их регулярность, продуктивность, степень наполненности по количеству дериватов в СК. В результате анализа выявлено, что СГ глагола висеть содержит 7 СПГ, лежать — 5 СПГ, сидеть — 8 СПГ, стоять - 16 СПГ. Результаты выделения СПГ представлены в Приложении II, где даны структурные схемы СПГ, входящих в СГ анализируемых глаголов, и в Приложении III, представляющем собой фрагмент Толкового словообразовательного словаря, который строится с учётом деривационно-семантических связей производных слов внутри СПГ.

Приведём результаты выделения и сокращённого анализа СПГ глагола лежать. В СГ глагола лежать выделяются следующие исходные базы для СПГ: СПГ (1) — «О людях и некоторых животных: располагаться на чём-л. горизонтально, опираясь всем телом; находиться где-л. в таком положении»; СПГ (2) — «О предметах: находиться неподвижно на горизонтальной поверхности, соприкасаясь с ней какой-л. своей частью (обычно широкой или удлинённой)»; СПГ (3) — «Покрывать собой какую-л. поверхность, заполнять пространство»; СПГ (4) — «Находиться, быть помещённым, храниться»; СПГ (5) — «Занимать какое-л. пространство, простираться; о пути, дороге: пролегать, проходить, иметь направление куда-л.»; представленный в Приложении III иллюстративный материал, данный после толкований, конкретизирует денотативное пространство выделенных значений. Остальные значения глагола лежать не образуют СПГ, поскольку обладают нулевой словообразовательной активностью. Соответственно выделяются пять СПГ глагола лежать, обладающие различным объёмом и гетерогенной деривационно-грамматической структурой. Наибольший объём имеет СПГ (1) — 69 дериватов, менее наполнено СПГ (4) - 43 деривата, в СПГ (2) - 13, в СПГ (3) и (5) — по 6 слов. Наиболее сложны деривационно-грамматические структуры СПГ (1) и (2), включающие дериваты четырёх основных частей речи — существительного, прилагательного, глагола и наречия; менее сложны структуры СПГ (4) и (5), включающие существительные, прилагательные и глаголы; наиболее проста структура СПГ (3), состоящая из существительных и глаголов. Исходя из этого далее рассматривается деривационно-семантическая структура (состав СК) четырёх частеречных блоков всех СПГ данного СГ. Представим структуру субстантивных блоков СПГ глагола лежать.

Таблица 1. Имена существительные, зафиксированные в СПГ глагола лежать


СКсо значение*	Абстрактное (Са)			J			1иц Сл	0			Предмет (Сп)				В се го
№...	1	2	3	4	5	6	7	8	9	10	11	12	13	14	В се го
СПГ (1)	9	-	4	4	1	-	-	1	3	-	8	1	2	-	33
СПГ (2)	-	-	-	-	-	-	-	-	-	-	4	-	1	1	6
СПГ (3)	-	-	-	-	-	-	-	-	-	-	2	1	-	-	3
СПГ (4)	9	2	-	-	-	-	-	-	-	-	2	-	-	1	14
СПГ (5)	1														1
Всего	19	2	4	4	1	-	-	1	3	-	16	2	3	2	57

Анализ обнаружил, что: 1) общее количество субстантивных дериватов — 57;

2) производные существительные содержатся во всех СПГ глагола
лежать, но образуются нерегулярно: СПГ (1) содержит наибольшее коли
чество субстантивов — 33 деривата, на втором месте СПГ (4) — содержит 14
производных, в других СПГ количество дериватов уменьшается по мере
удаления от СПГ (1);

3) деривационная семантика субстантивов разнообразна: в СПГ (1)
содержится наибольшее количество — девять СК, в СПГ (4) — четыре СК, в
СПГ (2) - три СК, в СПГ (3) - две СК, в СПГ (5) - одна;

4)    наиболее сложна деривационно-семантическая структура СПГ (1),
включающая (Са): лежание на спине, мужеложство, скотоложство, возле
жание    «У дяди Акима усиливался лом в пояснице, сопровождавшийся
всегда долгим возлежанием на печке [Григорович]», вылёживание после
болезни, облёживание нового дивана, отлёживание в больнице, прожизнь
«От тяжёлой, продолжительной жизни у людей образуются "прожизни".
"Прожизни" — это следы в мозгу от прожитой жизни. Борозды от скуки,
тоски   и   однообразия.   От   неподвижного   образа   мыслей   [«Правда»]»,
лежебочество «Пронзительнейшим образом взвизгивала попадья обвиненья
в лежебочестве [Вовчок]», лежебокивание «Серёжа, когда поднимешься,
лежебока!   —   Не   приставайте.   Я       устраиваю   мировой   рекорд   по
лежебокиванию [«Огонёк»]»; (Сл): лежень «Дело помню, стараюсь, не так,
как другие — лежни [Л.Толстой]», лежняк «Этот лежняк совсем не хочет
работать!», скотоложец, лежачий «Лежачего не бьют», лежебока «Райский
думал иногда с отчаянием, отчего он лентяй и лежебока? [Гончаров]»,
лежебочина «А какой я лежебочина, как я тружусь, труды полагаю, да
потею   [Пришвин]»;   (Сп):   лёжка   кабанов,   пляжный лежак,   лежачок,
лежбище морских котиков, удобная лежанка, лежаночка «Две большие
печки, с лежаночками, сдавливали заднюю стену [Боборыкин]», брачное
ложе, цветоложе, залёжка моржей, пролежень «Беспомощный, как грудной
ребёнок, он лежит так дни, месяцы, годы, лежит до пролежней [Вересаев]».

В последующих СПГ наблюдается меньшее разнообразие и сложность деривационно-семантической структуры. В СПГ (2) и (3) зафиксированы субстантивы только со значением неодушевлённого предмета: лежак «Обл. Лежачее бревно, брус и т.п.», лежень «Рыбак вскарабкается на мокрый лежень, на котором тяжело ходит мельничный вал [С.Аксаков]», лежневка «Разг. Проф. Железная дорога без насыпи, на брёвнах, лежащих на земле», лежина «Обл. Буреломное дерево, валежина», лежинка «Свернув с дороги, пошли по лежанкам, по мшистым кочкам к лагерю», ложе «Прекрасное с виду лоэюе нашего автомата при длительной стрельбе сильно перегревалось и коробилось [Дегтярев]». В СПГ (3): лоэюе ручья, залежи каменного угля, нефтезалежи.

В СПГ (4) субстантивы очень разнообразны, это (Са): от долгого лежания в сыром подвале вещи покрылись плесенью, лёжка «Отобрать бы яблоки, которые в мочку, которые в лёжку [А.Островский]», вылежка, перелёжка льна, залёживание товара, залежалостъ продуктов, отлёэюка оборудования, пролёжка замоченных кож, слёживание одежды, слёэюиваемостъ удобрений, головное предлеэюание плода; (Сп): залежь «Всю залежь, что её в лавке ни было, с рук спустил. Что ни было старого, негодящего товару, весь сбыл, да ещё за наличные [Мельников-Печерский]», полежалое «Разг. Устар. Плата за хранение сверх установленного срока почтовой посылки, багажа или железнодорожного груза», пролежень «Цены снижали на товары с пролежнями [«Неделя»]».

СПГ (5) содержит только одно существительное — (Са): облеэюание «Стефан дал повеление оставить укрепления, вывезти пушки, снять туры и деятельную, жёсткую осаду превратить в тихое облеэюание [Карамзин]»;

5) наиболее продуктивна СК № 1 «отвлечённого процессуального при
знака» (19 производных) и СК № 11 «неодушевленного предмета - носителя
процессуального признака» (16 производных), что свидетельствует о высо
кой способности глаголов данного СГ к порождению существительных. СК
№ 11 является объединяющей для четырёх из пяти СПГ. Существительные со
значением лица образуются только в СПГ (1), СПГ (2) и (3) содержат только
существительные со значением конкретного предмета, а СПГ (5) имеет
только один субстантивный дериват с абстрактным значением;

6) некоторые субстантивы в разных значениях входят в разные СПГ,
например, лежание, лежень, лёжка, залежь входят в два разных СПГ, а су
ществительное лоэюе имеет семантическую связь с СПГ (1), (2) и (3). Осталь
ные субстантивы моносемантичны и соотносятся только с одним СПГ;

7) исключая СПГ (4), в котором 4 СК и 14 дериватов, по мере удаления
от СПГ (1) деривационно-семантическая сложность структур СПГ уменьша
ется: в СПГ (2) - 3 СК и 6 дериватов, в СПГ (3) - 2 СК и 3 деривата,
наименьшую деривационно-семантическую сложность показало СПГ (5),
наиболее удалённое от СПГ (1) - 1 СК и 1 дериват.

Аналогично анализируются остальные частеречные блоки СПГ этого и других СГ, что позволило выявить некоторые закономерности организации деривационно-семантической структуры всех четырёх СГ. Была обнаружена зависимость объёма, частеречной структуры и сложности деривационной семантики СПГ от характера исходной семантической базы СПГ: максимально наполнены и сложны, как правило, СПГ, мотивированные главными значениями исходных глаголов СГ; минимально — СПГ, образуемые наиболее удалёнными от СПГ (1) семантическими базами с полной нейтрализацией основных элементов главного значения исходного глагола. В остальных случаях жёсткой зависимости структуры СПГ от типа значения исходной семантической базы не обнаружено, но в целом можно говорить о сходном «волнообразном» характере изменения сложности СПГ по мере удаления от СПГ главного значения глагола. Это обнаруживают и рассмотренные выше субстантивные блоки СПГ глагола лежать: так, СПГ (4), образуемое ЛСВ с полной нейтрализацией основных элементов главного значения, более наполнено и сложно, чем СПГ (2) и (3), мотивированные ЛСВ с сильной нейтрализацией семантики главного значения. Это обусловлено различными факторами, прежде всего — семантическими, денотативными: ЛСВ, мотивирующий СПГ (4), обладает лексическим значением высшей степени прототи-пичности данной ЛСГ — «Находиться, помещаться, быть, храниться» и широким денотативным пространством — субъектом могут быть почти все артефакты и многие натурфакты, сирконстантная характеристика не ограничена.

Таким образом, предложенная типология значений исходных глаго-лов СГ позволила проанализировать динамику деривационной активности ЛСВ исходных глаголов, в основе которой во многих случаях лежит степень нейтрализации основных элементов главного значения, хотя эта зависимость не обусловлена жёстко указанным фактором. Анализ словообразовательного потенциала исходных глаголов СГ висеть, лежать, сидеть, стоять позволяет сделать вывод о том, что принадлежность к одной ЛСГ не обусловливает абсолютного тождества объёма и деривационно-семантической структуры мотивируемых ими СГ. Словообразовательный потенциал исследуемых глаголов в значительной степени зависит от свойственного им денотативно-семантического пространства, от прагматической значимости обозначаемых действий и степени употребительности глагола. Поэтому наибольшей сложностью отличается СГ глагола стоять, наименьшей — СГ глагола висеть, которые обозначают противопоставленные друг другу действия, что отражается в семном составе значений глаголов (см., например, расположение точки опоры при стоянии и висении), в гомогенности /гетерогенности их лексико-семантической структуры, а также в степени специализированности субъекта, так как глагол висеть номинирует менее статичное действие по сравнению с глаголом стоять (как, впрочем, и с другими глаголами данной ЛСПГ), он в меньшей степени связан с категорией одушевлённости участни-

ка процесса. В результате такой более узкой событийной ёмкости глагол висеть находится почти всегда на последнем месте в исследуемых параметрах деривационно-семантической структуры СГ. СГ глаголов лежать и сидеть более близки, что обусловлено их значительным деривационно-семантическим сходством.

Отнесённость глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять к одной ЛСПГ «положение в пространстве» в целом выявляет многие сходные показатели в характере деривационной семантики их СГ, так как семантическая близость предопределяет однотипность их развития и общие закономерности организации деривационно-семантической структуры их СГ.

В Заключении обобщаются основные результаты исследования, намечаются перспективы изучения СГ в деривационно-семантическом аспекте.

Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

1. Денотативное пространство глаголов висеть, лежать, сидеть, стоять

//Денотативное пространство русского глагола: Материалы IX Кузнецовских чтений. 5-7 февраля 1998 г., Екатеринбург /Под ред. проф. Л.Г. Бабенко. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1998. С. 130-133.

2. Лексико-семантическая характеристика существительных, мотивирован
ных глаголами ЛСГ «положение в пространстве» //Актуальные проблемы
лингвистики: Уральские лингвистические чтения — 99: Материалы ежегод
ной региональной научной конференции, Екатеринбург, 2-3 февраля 1999 г.
/Урал. гос. пед. ун-т. -Екатеринбург, 1999. С.74-75.

3. Лексико-семантическая характеристика глаголов ЛСГ «положение в
пространстве» в произведениях А.С. Пушкина //Слово в языке, речи, тексте.
Материалы конференции 28-29 сентября 1999 г. /Урал. гос. пед. ун-т. -
Екатеринбург, 1999. С. 58-61.

4.        Характер   словообразовательных   значений   префиксальных   глаголов,
мотивированных глаголом сидеть //Актуальные проблемы лингвистики:
Уральские    лингвистические    чтения    —    2000:    Материалы    ежегодной
региональной научной конференции, Екатеринбург,   1-2 февраля 2000 г.
/Урал. гос. пед. ун-т. -Екатеринбург, 2000. С.55-56.

5. Соотношение ЛСВ глагола сидеть с ЛСВ его префиксальных дериватов
(на материале MAC) //TV Житниковские чтения: Актуальные проблемы
лексикографирования научных исследований: Материалы межвуз. науч.
конф., Челябинск, 20-21 апр. 2000 г.: В 2 ч. /Под. общ. ред. Е.Н. Квашниной;
Челяб. гос. ун-т. Челябинск, 2000.4.1. С. 152-156.

6. Адъективная зона словообразовательной парадигмы непроизводных
глаголов со значением «положение в пространстве» //Актуальные проблемы
лингвистики: Уральские лингвистические чтения — 2001: Материалы
ежегодной региональной научной конференции, Екатеринбург, 1-2 февраля
2001 г. /Урал. гос. пед. ун-т. - Екатеринбург, 2001. С.67-68.

7. Словообразовательная синонимия глагольных дериватов //Семантико-
синтаксическое пространство русского глагола: Материалы XI Кузнецовских
чтений. 7 февраля 2001 г. Екатеринбург. - Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та,
2001. С.43-46.

8. Синонимические отношения слов внутри словообразовательного гнезда
//Актуальные проблемы русского словообразования: Материалы VII
Международной научной конференции, посвященной 70-летию профессора
А.Н. Тихонова. — Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина, 2001. С. 76-79 (в соавторстве с
Г.Н. Плотниковой).

9. Структура адвербиальной семантической категории в словообразова
тельных гнёздах одной ЛСГ //Актуальные проблемы лингвистики: Уральские
лингвистические чтения-2002: Материалы ежегодной региональной научной
конференции, Екатеринбург, 1-2 февраля 2002 г. / Урал. гос. пед. ун-т. —
Екатеринбург, 2002. - № 15. С. 88-89.

10. К вопросу о структуре дескриптивных толкований в филологических
словарях //Актуальные проблемы современной русской лексикографии:
Материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной
памяти профессора А.Н. Тихонова (12-13 мая 2003 г.). - Елец: ЕГУ им. И.А.
Бунина, 2003. С. 47-52 (в соавторстве с Г.Н. Плотниковой).

11. К вопросу о границах словообразовательного гнезда //Лингвистика:
Бюллетень Уральского лингвистического общества /Урал. гос. пед. ун-т; Отв.
ред. В.И. Томашпольский /А.П. Чудинов. Екатеринбург, 2003. Т. 10. С.163-
171.

Работа выполнена на кафедре риторики и стилистики русского языка государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования Уральского государственного университета им. А. М. Горького

Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор

О. А. Михайлова

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Е. Л. Березович

кандидат филологических наук, доцент

Ю. Б. Феденева

Ведущая организация: Тюменский государственный университет

Защита состоится 10 июня 2004 г. в___ часов на заседании диссертационного

совета Д 212. 286. 03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук в Уральском государственном университете им. А. М. Горького (620083, г. Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, 51, комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. А. М. Горького.

Автореферат разослан «__ » «______ » 2004 года.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор М. А. Литовская

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Настоящая работа выполнена в рамках лингвокультурологического подхода к языку и входит в ряд исследований культурных концептов. В современной лингвистике наблюдается повышенный интерес к базовым ментальным категориям русской культуры и, в частности, к концепту «труд». Исследованию концепта «труд» посвящены монографические работы (М. А. Ереминой, Г. В. Токарева). Отдельные наблюдения встречаются в работах Е. Л. Березович, Д. Быкова, С. Ю. Данилова, А. Еремина, В. И. Карасика, Н. А. Купиной, К. В. Муратовой, В. А. Масловой, А. Д. Шмелева и др. Лингвистические исследования касаются разных аспектов описания специфики концепта «труд». Большое внимание уделяется экспликации культурной информации, механизмам вербализации культурного знания о труде, этнокультурным установкам носителя языка и т. д. При всей многоплановости данных исследований следует отметить, что идеологическое содержание концепта «труд» в динамике его развития практически не изучено.

Идеологизация концепта «труд» представляется результатом влияния «тоталитарного языка» (С. Ю. Данилов, М.В. Китайгородская, Н. Н. Розанова, Н. А. Купина, А. П. Романенко, Н. Н. Ромашов, Г. Н. Скляревская, А. П. Чудинов и др.). Феномен тоталитарного языка квалифицируется как «фиксатор» идеологических норм и предписаний, подменяющих национально-культурную систему ценностей. Концепт «труд», бесспорно, является идеологемой, поскольку входит в круг идеологически значимых ценностей, особенно в советском государстве. Лозунги «Кто не работает, тот не ест», «Труд - дело чести, славы, доблести, геройства», « Каждому - по труду», «Рабочие и работницы! Работайте не покладая рук!» и др. отражают приоритет данного феномена в социалистическом обществе. Как всякая идеологема, концепт «труд» не остается неизменным. Оценочная окраска стандартна и неизменна в рамках одной идеологии, но, попав в иную концептуальную систему, та же идеологема часто меняет знак оценки (Э. В. Чепкина, Г. Н. Скляревская, В. И. Говердовский, Н. А. Купина). Отсюда вытекает, что целесообразно обращаться к социально-политическому фактору. Однако изучение идеологической эволюции концепта «труд» ранее не проводилось. Такое положение дел определяет актуальность предпринятого исследования. Учитывая обусловленную политическими реформами склонность идеологии к трансформации, проследить идеологическое переосмысление концепта «труд» представляется возможным при обращении к большому исто-рико-временному срезу.

Цель исследования - рассмотреть динамику идеологического содержания концепта «труд» в русском языке в период с 1933 по 2002 гг.

Данная цель предполагает решение следующих задач:

1) определить семантическое ядро концепта «труд» по данным словарей рус
ского языка;

2) выявить основные идеологические смыслы концепта «труд», возникающие
в разные общественно-политические периоды развития государства;

3) сопоставить употребление лексем труд, работа в разные хронологические
периоды и выявить идеологически ценностные смысловые составляющие концепта;

4) проследить обусловленные политической системой изменения идеологиче
ски ценностной информации, содержащейся в концепте «труд».

Материалом для исследования послужили высказывания с лексическими единицами труд, работа и их производными, объективирующими концепт «труд». Источником материала явилась газета «Магнитогорский рабочий» за 1933-2002 гг. Это первая официальная ежедневная городская общеполитическая газета, которая выходит с 1 января 1930 г. Обращение к этому материалу объясняется тем, что газета «Магнитогорский рабочий» служила идейным выразителем политики коммунистической партии и отражала общегосударственные идеологические процессы в региональном преломлении. Безусловно точное вычленение сем, особенно в языковых единицах в отдаленных периодов, кажется довольно проблематичным в большинстве случаев; поэтому особую значимость приобретает анализ контекстов, содержащих рассматриваемые лексемы. В качестве культурного фона привлекались исторические документы 1933-1945 и 1960-2002 гг. Архивные материалы (партийные документы, постановления правительства, мемуары известных исторических личностей, частная переписка и т. д.) репрезентируют сложившуюся в культуре систему ценностных представлений о труде в разные хронологические периоды.

Предмет исследования - идеологическая составляющая концепта «труд» и ее изменение во времени.

Цели и задачи исследования определяют использование комплексной методики анализа. Анализ материала осуществлялся с помощью следующих методов:

1) метод компонентного семантического анализа;

2) метод контекстологического анализа;

3) метод концептуального анализа;

4) методика лингвокультурологического анализа;

Также были использованы приемы словообразовательного и морфемного анализа, статистический и сопоставительный методы.

Научная новизна диссертационного исследования состоит в том, что в нем впервые с лингвокультурологических позиций в динамике описано идеологическое содержание концепта «труд». Новизна подхода определяется координацией системно-структурного и лингвокультурологического анализа содержательных составляющих концепта «труд» на разных временных срезах языкового существования (1930-е гг., годы Великой Отечественной войны, годы так называемого «развитого социализма», годы кризиса советского строя и официальной идеологии, годы десоветиза-ции). В научный оборот введен корпус высказываний, извлеченных из газеты «Магнитогорский рабочий» (1933 - 2002 гг.).

Теоретическая значимость диссертации определяется возможностью использования ее результатов в теоретических работах по когнитивной лингвистике и лин-гвокультурологии. Апробированные в диссертации принципы описания идеологической составляющей концепта «труд» могут применяться как для описания других концептов, так и для структурирования общей картины мира. Идеи и выводы имеют ценность для реконструкции национального сознания тоталитарной и посттоталитарной эпох.

Практическая значимость состоит в возможности использования результатов диссертации в области лексикографии. Выводы исследования позволяют уточнить словарные статьи слов труд, работа, описать коннотации лексем-вербализаторов анализируемого концепта. Результаты исследования могут быть ис-

пользованы в курсах по лингвокультурологии, лексикологии русского языка, когнитивной лингвистике.

Положения, выносимые на защиту:

1. Концепт «труд» объективируется в языке словами труд, работа, которые
имеют тождественные лексико-семантические варианты, включающие семантиче
ские признаки: 'деятельность', 'целесообразная', 'с помощью орудий производства'.
Этот лексико-семантический вариант является нейтральным в системе языка и не
имеет идеологических коннотаций.

2. В реальном речевом существовании данный лексико-семантический вари
ант с абстрактным значением утрачивает нейтральность за счет коннотаций, отра
жающих идеологические ценности. Под влиянием идеологически ценностной ин
формации концепт «труд» становится идеологизированным.

3. Содержание идеологической составляющей концепта «труд» отражает офи
циальную идеологию и формируется через средства массовой информации. Идеоло
гическое содержание концепта не остается неизменным, и каждый исторический пе
риод характеризуется наличием специфических идеологических смыслов. В период
с 1933 по 1980 гг. наблюдается противопоставление социалистического труда труду
при капитализме. Социалистический труд получает однозначно положительную
идеологическую оценку в этическом, эстетическом, качественном, количественном,
физиологическом, социально-общественном аспектах. Использование слов труд,
работа и их многочисленных контекстных партнеров {социалистическое соревнова
ние, стахановский, ударный, темпы и др.) в тенденциозных контекстах советской
эпохи приводит к идеологизации их семантики и последующему приобретению ими
статуса идеологемы.

4. Со второй половины 1980-х гг. по 1990-е гг. начинается идеологическая ре
дукция, и с 1990-х гг. по наше время наблюдается деидеологизация концепта «труд».
Период редукции характеризуется деформацией идеологических констант, которая
обусловлена частичным пересечением семантических зон оппозиции «свой - чу
жой», а также появлением вербальных сопроводителей, характеризующих кризис
социалистической системы. Деидеологизация характерных вербально выраженных
культурно-ценностных идеологических предпочтений, составляющих фундамент
советского мировоззрения, обусловила разрушение идеологически заданной струк
турированности концепта «труд». Содержание анализируемого концепта предельно
сужается, поскольку эстетический, количественный, квалификативный, физиологи
ческий, социально-общественный аспекты переосмысляются и/или отвергаются.
Этические смысловые наращения претерпевают значительные модификации в соот
ветствии с культурно-ценностными предпочтениями демократического общества.

Модель исследования. Исследование включает два этапа анализа. Основной научный результат первого этапа- выявление содержательного ядра концепта «труд» в опоре на данные толковых и синонимических словарей русского языка. Основной научный результат второго этапа исследования - выявление зафиксированных в речевой ткани текстов газеты «Магнитогорский рабочий» направлений идеологической эволюции концепта «труд».

Структура исследования. Работа включает введение, две главы и заключение.

Апробация результатов исследования. Основные положения работы представлены в 7 публикациях автора, в том числе в 4 статьях. Результаты диссертации были изложены автором на международных научных конференциях (Екатеринбург, 2001, 2003; Иваново, 2002), межвузовской научно-практической конференции (Магнитогорск, 2003), Всероссийской научно-практической конференции (Томск, 2003).

Диссертация обсуждалась на заседании кафедры риторики и стилистики русского языка Уральского государственного университета им. А. М. Горького.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается выбор темы, актуальность и новизна исследования, определяются цели, задачи работы, характеризуются методика и материал исследования, формируются выносимые на защиту положения.

В первой главе диссертации «Семантическое ядро концепта «труд» в русском языке (по данным словарей)» выявляется содержательное ядро концепта «труд» в опоре на данные толковых и синонимических словарей русского языка.

В разделе 1.1. «Лексическое значение и концепт в научно-лингвистической интерпретации» рассматриваются основные проблемы, связанные с изучением концептов в современной лингвистике. Здесь представлены различные трактовки лексического значения и концепта как лингвистического феномена; рассматривается соотношение концепта, понятия и лексического значения, выявляются основные параметры описания ядра и культурной составляющей концепта.

Изучение концептов находится в центре внимания когнитивной лингвистики, однако единого понимания концепта в науке пока не существует. Во многих лингвистических работах авторы стремятся определить термин «концепт», сопоставляя его с другими (достаточно устойчивыми терминами). Прежде всего разграничиваются такие термины, как понятие, лексическое значение и концепт (Н. Ф. Алефиренко, Н. Д. Арутюнова, В. И. Карасик, В. В. Колесов, Д. С. Лихачев, 3. Д. Попова, Г. Г. Слышкин, И. А. Стернин, Ю. С. Степанов и др.). При этом концепт рассматривается как многомерная культурно значимая мыслительная сущность, по отношению к которой понятие и значение являются разными стадиями его развития. В лингвистике понятие обычно рассматривается как итог познания, в котором резюмируется определенная совокупность признаков познаваемого явления. В понятиях аккумулируется общественно-историческая практика людей, в них подытоживаются знания, накопленные за известный период. Понятие представляет собой конъюнкцию признаков, которые лежат в основе лексического значения слова. Именно эти признаки манифестированы словарной дефиницией. Такое понимание соотношения значения и понятия явилось следствием структурного подхода к языку и к слову, в частности. Дифференциальная модель значения слова-имени концепта, являющаяся «когнитивной моделью», составляет ядро концепта, зафиксированное в системе языка. Значение своими системными семами передает всего лишь часть содержания концепта, концепт же эксплицируется во множестве лексических единиц.

Лексическое значение соотносится с понятием, но им не исчерпывается, поскольку вбирает в себя большое количество коннотаций (оценочных, идеологических, культурных и т. д.) и ассоциаций, которые фиксирует языковое сознание. Такое понимание лексического значения соответствует интегральной модели значения, характеризующейся нелимитируемостью содержания. Однако даже при широком подходе лексическое значение оказывается уже концепта. Комплексные исследования

(И. А. Стернин, А. А. Залевская, Н. Н. Болдырев) показали наличие в концепте интерпретационного поля (И. А. Стернин), представляющего собой совокупность признаков, обусловленных национально-культурной спецификой сознания носителей языка.

С вопросом о культурной составляющей концепта связан вопрос о структуре концепта вообще. Признается, что концепт представляет собой совокупность рационального, логического (понятия, сигнификата) и внерационального, сублогического (представления, верования, мифологемы) содержания; последнее выступает как прагматическое понятие. При концептуализации, то есть в ходе развертывания концепта в дискурсе, в «сферу» концепта «втягиваются» все типы информации, характерные для отображения определенной ситуации как ментальной структуры. Отличительной чертой концепта является ценностная составляющая (В. И. Карасик, Г. Г. Слышкин), которая представлена в виде наиболее существенных для данной культуры смыслов, ценностных доминант, совокупность которых и образует определенный тип культуры, сохраняемый в языке.

Ценности в значительной мере определяются идеологией, общественными институтами, потребностями общества. Тенденциозное отражение действительности с позиций идеологии задает определенную оценку отражаемого объекта. Идеологическая оценка, являясь одной из разновидностей интеллектуальной оценки, характеризуется двумя основными чертами. Во-первых, она приложима к разным аспектам объекта, в том числе и глубинным, сущностным, обычно не фиксируемым обыденным сознанием. Во-вторых, идеологическая оценка производится с позиций интересов того или иного класса в соответствии с критерием «выгодно - невыгодно» данному классу. Это обусловливает жесткую структуру идеологической оценки, которая укладывается в двухполюсную оппозицию «хорошо - плохо», соотносясь с положительным либо отрицательным знаком. На уровне речевого употребления слова каждый полюс идеологической оценки представлен рядом коннотаций:

а) коннотации мелиоративной идеологической оценки (одобрение, удовлетво
рение, восторг, восхищение);

б) коннотации пейоративной идеологической оценки (неодобрение, осужде
ние, пренебрежение, презрение, отвращение, недовольство, возмущение).

Таким образом, идеологическая оценка как результат идеологического освоения действительности становится сигналом лингвистической ценности внеязыково-го объекта, будь то предмет, процесс или понятие. Можно предположить, что идеологическое оценивание является моментом первичного образования того или иного концепта в сознании носителей культуры. В рамках исследования мы придерживаемся лингвокультурологического понимания концепта, то есть концепт - динамическое явление, так как содержание концепта, а также его взаимодействие с другими концептами зависят от изменений в культуре и, соответственно, массовом сознании. Описывая идеологическую составляющую концепта «труд», будем учитывать зависимость значения слов, вербализующих концепт, от языковой политики, влияние которой проявляется только в контексте. Компонентный и концептуальный анализ позволяет выявить идеологические добавки и наращения, а также характер деформаций, которые претерпевает семантика слова в определенный социально-политический период. При таких условиях взаимопонимание в коммуникативном акте осуществляется, если каждый из коммуникантов учитывает те идейные и жиз-

ненные установки, какие занимает его партнер. Поэтому адекватное понимание концепта, выраженного лексическими единицами, возможно только в опоре на экстралингвистический контекст. В связи с этим необходимо исследовать значения слов с учетом социально-политического фактора.

Выделение основных аспектов идеологизации концепта «труд» осуществляется при помощи фреймовой структуры, поскольку важным категориальным признаком концепта-фрейма является его структурированность, объединяющая в единый когнитивный образ языковые и неязыковые знания (см. Н. Ф. Алефиренко, Ю. Д. Апресян, А. П. Бабушкин, В. И. Карасик, 3. Д. Попова и И. А. Стернин, Г. Г. Слышкин и др.). Концепт «труд» представляет собой фрейм (А. П. Бабушкин), в структуре которого выделяются составляющие:

- субъект (одушевленный инициатор действия)

- объект (объект, как правило, формально не выражен, поскольку глагол тру
диться является безобъектным; однако позиция объекта становится очевидной по
результатам труда)

- интенсификатор (количественные параметры)

- модификатор (изменяемость)

- локатив (пространственная ориентация)

- целеполагание (цель)

- результатив (результат)

- инструмент (неодушевленный предмет или сила, с помощью которой произ
водят действие).

В процессе речевой деятельности человека актуализируются отдельные фрагменты и элементы фрейма, так как дискурсивное мышление моделирует разные ситуации. Каждая отдельная ситуация обусловливает некий «набор» семантических функций предиката, которые в совокупности формируют тот или иной концептуальный смысл. На языковом уровне разнообразные концептуальные смыслы фрейма репрезентируются посредством разных контекстов, в рамках которых используемые в качестве обозначений семантических позиций лексические единицы могут актуализировать всякий раз новые грани семантики своего лексического значения.

В разделе 1.2. «Семантическая структура слов труд, работа» описываются ядерные признаки концепта «труд». Концепт «труд» репрезентируется в русском языке базовыми лексическими единицами труд, работа, а также их производными. Семантика базовых слов составляет ядро содержания концепта. Анализ семантики слов труд, работа был осуществлен по данным основных толковых словарей (СД, ТСУ, MAC, СОШ), также использовался «Новый объяснительный словарь синонимов русского языка» Ю. Д. Апресяна, О. Ю. Богуславской и др. (далее - НОСС).

Слова труд, работа являются синонимами только в значении 'деятельность вообще'. Однако и в этом лексико-семантическом варианте (далее - ЛСВ) их семантика не лишена некоторых различий. НОСС приводит следующие дифференцирующие смысловые признаки этих лексических единиц: «1) характер деятельности (труд - в целом более творческая и этически значимая деятельность, чем работа);

2) масштаб задачи и количество затраченных усилий (в труде в целом больше);

3) представление деятельности как разворачивающегося во времени процесса (рабо
та разворачивается во времени, труд - нет); 4) целеполагание (в работе на первом
плане содержание, результат, в труде - усилия); 5) оценка (для работы характерна

утилитарная оценка: положительная или отрицательная, для труда - положительная этическая); 6) возможность абстрактных и персонифицированных употреблений (у труда есть, у работы нет)».

По другим ЛСВ труд, работа находятся в следующих отношениях: труд 2 'дело, работа, занятие' -работа 2 'занятие, труд, действие', между тем «труд нельзя мыслить как конкретный процесс» (НОСС); синонимия свойственна семемам труд 5 и работа 5 'произведение'. Различие проявляется в том, что «работами могут называться объекты разного рода (книги, картины, спектакли), трудами обычно называют достаточно большие научные сочинения» (НОСС).

Остальные ЛСВ слов труд и работа семантически нетождественны, так как отражают разные аспекты труда. Труд тяготеет к вербализации смыслов, эксплицирующих самовыражение субъекта деятельности и моральный аспект ситуации, в рамках которой эта деятельность имеет место; работа - употребляется для характеристики объекта и содержания деятельности.

Иерархия ЛСВ слова труд в структуре словарных статей дана в соответствии с движением от абстрактного понимания труда к более конкретному. Обобщенную семантическую структуру слова труд по данным толковых словарей представим в таблице. По вертикали располагаются семантические компоненты, образующие данный ЛСВ (семему).

Таблица 1

№п/п	ЛСВ
1.	деятельность целесообразная требующая напряжения
	созидающая
	с помощью орудий производства
2.	дело (работа, занятие)
	повседневное
	конкретного лица
3.	услуга (мн. в знач. ед.)
4.	усилие (энергия) умственное/физическое
	затрачиваемое на производство/к достижению чего-нибудь
5.	результат труда
	произведение
	научные
6.	предмет/дисциплина
	школьная
7.	болезнь

В иллюстративной части словарных статей труд осмысляется этнокультурно и идеологически:

а). Этнокультурное понимание труда представляет его как процесс, требующий усилий, при этом его желательность/нежелательность зависит от представленных результатов. Труд желателен как явление, дающее пищу и одежду, но нежелателен как явление, требующее усилий и не приносящее в итоге богатства.

б). Идеологические контексты актуализируют многочисленные идеологически окрашенные смыслы 'внутренний долг', 'потребность личности', 'в условиях социализма' и т. д. Контекст переводит труд в сферу идеологически значимых и мифологизируемых понятий.

Иерархия ЛСВ слова работа направлена от интерпретации работы как повседневной деятельности, включающей различные стороны производственной практики человека, к деятельности, осуществляемой ради финансового вознаграждения.

В словарях XX в. слово работа приобретает новое абстрактное значение 'действие вообще'. В ТСУ оно дано с пометой только ед., что накладывает ограничения на возможность конкретизации. Иллюстрация словарной статьи отражает регламентированное употребление слова работа в тоталитарном обществе: Граждане СССР имеют право на труд, то-естъ право на получение гарантированной работы с оплатой их труда в соответствии с его количеством и качеством. Конституция СССР (ТСУ). Идеологические коннотации органично входят в абстрактный лексико-семантический вариант, поскольку он обладает «низкой семантической плотностью, то есть является семантически «разреженным» (Л. О. Чернейко). Конкретное значение 'деланье' слова работа в словарях современного времени детализируется путем образования новых семем, репрезентирующих разные стороны процесса трудовой деятельности: 'производственный процесс'; 'источник заработка'; 'материал для производственного процесса'. Расширение объема смысловой структуры слова эксплицирует возросшую роль данного понятия в жизни языкового коллектива. Значение 'деланье' концептуализирует работу именно как 'повседневную деятельность человека, связанную с изготовлением чего-л.'. Этот семантический компонент релевантен при разграничении слов труд и работа, которые склонны к функциональной эквивалентности в абстрактном значении 'деятельность вообще'. Характерным показателем переосмысления концептуальной ценности работы в конце XX в. является изменение иерархии значений в СОШе. Среди значений, производных от работы 2 ('деланье': 'производственный процесс', 'форма принудительного труда', 'источник заработка', 'материал для производственного процесса', 'результат производственного процесса') концептуально значимым становится значение 'источник заработка', поскольку оно начинает занимать иерархически более высокое положение, чем прежде (в ТСУ, МАСе это ЛСВ 4, в СОШ - ЛСВ 3).

Обобщенную структуру слова работа по данным толковых словарей представим в таблице.

		Таблица 2
№п/п	лев
1.	действие вообще
2.	занятие, труд, действие
3.	труд
	принудительный, воздействующий
4.	источник
	заработка
	от выполняемых действии
5.	деятельность
	производственная
	по созданию, обработке, изготовлению
	чего-нибудь
6.	материал
	подвергающийся
	обработке
	находящийся
	в процессе
	изготовления
7.	продукт
	труда
8.	качество, способ, манера
	изготовления
9.	рабство
10.	усилие

Различие семантики лексических единиц труд и работа поддерживается их словообразовательными потенциями.

С точки зрения деривационной семантики среди производных глаголов трудиться и работать наиболее частотны следующие словообразовательные значения:

'лицо, выполняющее действие, названное в производящей основе ';

'относящийся к действию, названному в производящей основе';

'отдельные характеристики действия, названные в производящей основе';

'сфера приложимости действия, названного в производящей основе ';

Слово работать характеризуется большим словообразовательным потенциалом, о чем свидетельствует количество его дериватов.

С точки зрения лексической семантики анализируемые производные образуют хорошо структурируемые, значительные по объему лексико-семантические группы (далее-Л СГ):

1. Это ЛСГ имен со значением лица, осуществляющего действие. В нее входят лексемы, номинирующие лицо по выполняемому им действию и являющиеся в большинстве синонимами. Слова отражают оценку человека с точки зрения отношения к труду, включенности в трудовой процесс (трудолюбец, сотрудник, трудяга, труженик и т. д.). Однако для словообразовательной парадигмы рабочий характерна дифференциация по сферам приложимости действия (работник, культработник, разнорабочий, чернорабочий, медработник и т. д.).

2. Вторая, значительная по объему ЛСГ, образуемая дериватами глаголов трудиться и работать, - это глаголы, характеризующие различные варианты действия. Для словообразовательных моделей глагола трудиться характерны глагольные префиксы, актуализирующие значения: длительно-интенсивного способа действия («на-», «пере-», «у-»), финитивного («от-»), ограничительного («по-»). Семантика глаголов отражает преимущественно интенсифицирующий аспект осмысления труда языковым сознанием. Дериваты словообразовательной парадигмы работать образуются при помощи префиксов, обладающих значением: финитивного способа действия («до-», «от-»), длительно-интенсивного («из-», «в-», «пере-», «на-»), ограничительного («по-», «при-»), сопроводительного («под-»), длительно-ограничительного («про-»), результата действия («вы-», «об-», «с-», «за-»). Семантика подавляющего большинства глаголов отражает не только интенсифицирующий аспект труда, но и эксплицирует такие концептуальные составляющие, как временная протяженность действия, его результат и поощрение за осуществленное действие.

Данные ЛСГ образованы по одинаковым семантическим моделям. Тем не менее внутри групп у дериватов слов трудиться и работать наблюдаются смысловые различия, что свидетельствует о нетождественности производящих слов. Таким образом, ядерными признаками концепта «труд» являются: 'деятельность', 'целесообразная', 'требующая напряжения', 'созидающая', 'с помощью орудий производства'.

Вторая глава диссертации «Отражение содержательной специфики концепта «труд» в текстах газеты «Магнитогорский рабочий» состоит из двух частей. Здесь выявляются зафиксированные в речевой ткани текстов направления идеологической эволюции концепта «труд». Обновление концептуального мира языковой личности возможно рассмотреть через призму лингвокультурологических исследований языка советского периода. Такой анализ позволяет увидеть, какое содержание вкладывают носители языка в те или иные понятия на определенном этапе социокультурного развития общества. Описание зафиксированных в текстах газеты «Магнитогорский рабочий» направлений идеологической эволюции концепта «труд» позволило выявить смысловые составляющие его содержания, обнаруживающие основные направления развития идеологизации семантики лексем-вербализаторов.

В части 1 «Витки идеологизации концепта «труд» в газете «Магнитогорский рабочий» описывается процесс интенсивной идеологизации концепта «труд» в период с 1933 по 1970 годы.

Система идеологических ценностей, которая существует в сознании носителей языка, во многом определяет возможность использования языковых единиц, вербализующих концепт «труд», для положительной либо отрицательной оценки явлений действительности. Воплощенное в идеологической оценке ценностное суждение рассматривает объект в его отношении к субъекту, к целям субъекта. Такая субъективность предполагает превалирование коннотативного компонента в слове над денотативным. Коннотации, порожденные идеологически ориентированными контекстами, так или иначе отражают идеологические ценности. Рассматривая совокупность актуализированных контекстами идеологических коннотаций, можно сформулировать не только ценностные ориентиры носителя языка, но и особенности его мирочувствования, мировосприятия, поскольку идеологические коннотации, влияя на смысловые составляющие концепта, лишают его нейтральности.

Анализ газетных публикаций показал влияние сильных контекстных партнеров, способствующих направленному идеологическому осмыслению реализуемого слова. Типовые контекстные сопроводители имени концепта «труд», их регулярность и активность обусловливают формирование константных идеологических коннотаций, смысловых деформаций, служат строительным материалом для клишированных идеологических конструкций. В период интенсивной идеологизации основными лингвоспецифичными словами являются: безработица, бесплатный, большевистский, бороться, вдохновение, взаимодействие, воспитание любви к труду, героизм, герой, голод, доблесть, добросовестный, долголетие, драться, здоровье, индустриальный, капитализм, каторжный, квалифицированный, коллектив, коллективный договор, красное переходящее знамя, красота, любить труд, мерило ценностей (заслуг), место в жизни, механизированный, мирный, на благо общества, напряженный, насущная органическая потребность, неквалифицированный, нечеловеческий, нечто большее, нищета, нужда, обогащать, обязательства, освобожденный, передовой, план, по-боевому, по-большевистски, по-новому, передовик, передовой, подвиг, подневольный, подъем, почетный, предохраняет от болезней, предохраняет от преждевременного старения, презренное занятие, пятилетка, раб, рабочая сила, рабочий, рабочий класс, рабство, радость, рекорд, рекордный, рост, ручной, свободный, сельскохозяйственный, слава, собственные интересы, созидающий благо, сознательный, социализм, социалистическое отношение к труду, социалистическое соревнование, стахановец, стахановский, счастливый, счастье, творческие усилия, творческий, темпы, трудовая жизнь, трудовое человечество, трудовой народ, трудолюбивый, трудящийся, труженик, тяжелый, угнетенный, ударник, ударный, умственный, уплотнение, упорный, успехи, физический, частица сердца (души), человеческий, честный, честь, эксплуатация, энтузиазм, ярмо.

Система ценностей советского общества покоится на жесткой дихотомии свои - чужие, отражающей классовый подход, а не на развитой модели универсальных ценностей. Употребление какого-либо слова в контексте данной оппозиции приводит к закреплению за ней определенной идеологической направленности. В связи с этим лексическая единица превращается в своеобразный конденсат идеологических установок. В газетных контекстах в слове труд происходит актуализация семантических смыслов с положительным или отрицательным знаком оценки труда как 'деятельности', при этом знак оценки обусловлен ее принадлежностью к идеологической оппозиции «наш - не наш». Так, труд социалистический получает положительную оценку, а труд при капитализме - отрицательную. Оппозиция в соответствии со своей структурой определяет двухполюсную структуру коммуникативного значения лексемы труд.

Наблюдение за формированием идеологических норм позволило выявить типовые смысловые наращения: квалификативные, количественные, этические, эстетические, физиологические, социально-общественные.

Квалификативный аспект идеологизации концепта «труд» эксплицирует виды труда. Выделение сфер труда осуществляется, как правило, в виде оппозиций: сельскохозяйственный/индустриальный, физический/умственный, колхозный/труд рабочего, квалифицированный/неквалифицированный и т. д. Классификация производится на разных основаниях: наличие опыта, промышленной техники, затраты физических сил и т. д. Характеризуя социалистическую действительность, газета вы-

ражает в некоторой степени негативное отношение к представленным видам труда. В этих классификационных оппозициях, по мнению печати, заключается причина, с одной стороны, неравенства (в условиях труда, оплаты и т. д.), а с другой стороны, непривлекательности труда вообще (так как он требует усилий и времени): Никакого равенства не может быть, пока есть классы и пока есть труд квалифицированный и неквалифицированный (МР, 1937, № 4); Сельскохозяйственный труд становится трудом индустриальным (МР, 1934, № 34).

Виды труда в капиталистических странах представлены схематично: отсутствуют атрибуты видов труда и рефлексивные высказывания по их поводу.

Количественные составляющие труда фиксируют интенсивность трудового действия: Неуклонный, гигантский рост во всех областях народного хозяйства; грандиозное строительство; полная и навсегда ликвидация безработицы и нищеты, рост благосостояния широчайших масс, их культуры, оптимизм, энергия (МР, 1937, № 243). В газете критерием интенсивности труда служат идеологемы трудовой подъем, трудовой энтузиазм, трудовой героизм, социалистическое соревнование, стахановец, ударник, темпы труда.

Этический аспект осмысления труда в газете реализует основные моральные принципы коммунистического общества. В границах тоталитарной идеологии мораль выражает классовые интересы; в каждую эпоху нравственным считается то, что отвечает интересам того или иного класса (Р. Г. Апресян). В газете содержание советской этики конкретизируется на 2-х уровнях:

1) оппозиции политических сил {коммунисты -капиталисты);

2) оппозиции социокультурных ценностей {свобода - принуждение, гуман
ность - антигуманность, возможность морального выбора - отсутствие мораль
ного выбора).

Идеологический и морально-нравственный уровни взаимосвязаны. На основе оппозиции политических сил распределяются оценочные функции: «положительная оценка явления» - «отрицательная оценка явления». Речевое поведение всецело подчинено одной из этих двух оценочных установок: положительная оценка всего, что принадлежит своей идеологии, отрицательная оценка чужого. Конечно, «экономика», «жизнь» не являются элементами этики. Однако перед лицом смертельной опасности сама по себе жизнь становится нравственной ценностью, поскольку субъект лишается возможности морального выбора (Р. Г. Апресян). В газетных контекстах в капиталистическом обществе субъект труда обречен на голод, безработицу, нищету, приводящих в конечном итоге к смерти, и потому он морально несвободен. В газете моральная максима свободного труда репрезентирована в контекстах, содержащих идеологему эксплуатация: В нашей стране победившего социализма нет эксплоататоров и нет эксплоатируемых. Место каждого человека в нашем обществе определяется его участием в социалистическом труде (МР, 1940, № 12).

Эстетический аспект репрезентирует труд как акт творчества. Основной стратегический вектор направлен на изменение эмотивного состояния читателя. Особая социальная и идейная ценность результатов труда активизирует смысл жизненно важной необходимости этого процесса для каждого советского человека: Нет ни одного уголка в нашем необъятном Союзе, где бы не чувствовалась кипучая созидательная, творческая работа на благо народа и укрепление нашего рабоче-крестьянского государства (МР, 1937, № 11).

Физиологические составляющие концепта «труд» в контекстах слиты с этическими. В условиях техногенного общества закономерна забота языкового коллектива о сохранении здоровья и продлении жизни. Также вполне объяснимо стремление человечества найти средство к их достижению: Труд, создающий все блага в жизни и преобразующий природу, является, вместе с тем, источником здоровья и долголетия. Творческий труд в сочетании с разумным отдыхом приносит человеку радость и счастье, предохраняет от болезней и преждевременного старения (МР, 1963, № 160).

Социально-общественный аспект характеризует общественные отношения: Человек и коллектив. Как важно их творческое взаимодействие, как необходима каждому человеку поддержка товарищей (МР, 1973, № 22); Глядя на своих товарищей, Валентин Васильевич вспоминал, как постепенно в труде креп коллектив, как менялись, росли люди (МР, 1961, № 51).

Ценностные ориентации языкового сознания напрямую связаны с социально-политическими условиями и, в частности, с господствующей идеологией. Ценностные ориентации подвижны даже в рамках одной идеологической системы. Каждый виток характеризуется собственным набором смысловых наращений. Однако следует отметить, что на протяжении анализируемого периода (1933-2002 гг.) постоянными являются только этические составляющие. Это говорит о том, что этический аспект занимает важное место в содержании концепта «труд» и в советском, и постсоветском мировоззрении.

Проследив идеологическую эволюцию концепта, можно отметить, что интенсивное развитие смысловых составляющих наблюдается в 1933-1940 гг. Формируются квалификативные, количественные, этические, эстетические смысловые составляющие. В 1941-1945 гг. война как внешний фактор обусловливает значительное обеднение концепта, которое происходит за счет исчезновения эстетического и ква-лификативного аспектов. В то же время фиксируется увеличение объема количественных составляющих и появление новых смыслов, представляющих труд в зеркале войны. Последний виток интенсивной идеологизации (1960-1970 гг.) характеризуется наибольшим объемом содержания концепта. Помимо этических, эстетических, количественных, квалификативных составляющих, в ходе анализа выявляются физиологические и социально-общественные типовые смысловые наращения. Появление личностно-индивидуальных добавок свидетельствует о расшатывании идеологических констант.

В части 2 «Идеологическая редукция и деидеологизация концепта «труд» в газете «Магнитогорский рабочий» описываются изменения идеологической составляющей данного концепта в период с 1980 по 2002 годы.

Глубинные структурные изменения политической, социальной и экономической системы России за последние десятилетия обусловили изменения массовых представлений, ценностей, мировоззренческих ориентации народа. Это явилось стимулом для активных процессов в языке, которые связаны прежде всего с разрушением тоталитарной идеологии. Впервые в советской публицистике появляются контексты, представляющие «искажение социалистической морали» (МР, 1987, № 23). При концептуализации труда происходит перераспределение семантических компонентов, относящихся к оппозиции «свой» - «чужой». Семы, ранее маркирующие область «чужого», входят в сферу «своего». Это обстоятельство способствует

формированию двухполюсной структуры ядра концепта «труд»: положительно оцениваемое «свое» и отрицательно оцениваемое «свое».

Такое разделение семантической области «своего» обусловлено появлением двойственности в языковом сознании советского народа, в котором слиты воедино новые политические идеи и тоталитарные идеологические установки. Парадоксальность «перестроечного» сознания вербально реализуется в контекстах, отражающих, с одной стороны, недостатки политической системы, а с другой стороны, успехи социалистического строя.

Тенденциозные контексты сохраняют традиционные для советской системы смысловые составляющие концепта "труд". Смыслы 'свобода', 'реализованность субъекта', 'социальная стабильность' и др. могут актуализироваться лексическими средствами, называющими реалии советского общества: Социализм стал нашей действительностью. Он возвысил человека труда, поднял его благосостояние, обеспечил ему социальную защищенность, дал уверенность в завтрашнем дне (МР, 1987, № 79).

В то же время газетные высказывания перестроечного периода эксплицируют процесс редукции содержания идеологем тоталитарной системы. Контридеологическая линия отмечена полной сменой шкалы оценок действительности. Отрицание советской морали провоцирует отказ от сложившейся системы ценностей, поэтому концепт «труд» утрачивает все аспекты идеологического осмысления: этический, количественный, квалификативный, физиологический и т. д. Смысловые составляющие последовательно переосмысляются. Критика социалистической системы труда приводит к снятию идеологии: А теперь вот все это рушится. Люди часто сидят без дела. Простаивает дорогостоящее оборудование, автоматические линии. У нас нет заработка, естественно, падает дисциплина и настрой (МР, 1987, № 102). Семантическая ломка актуального значения лексемы труд приводит к ее фактическому исчезновению из контекстов. Труд как таковой перестает существовать. Ситуация 'отсутствие деятельности' провоцирует поведенческую трансформацию субъекта труда, который лишается своей основной функции - деятельности - и ее результатов (нет заработка).

Экстралингвистическая ситуация обусловила появление новых номинаций, которые явились следствием переосмысления понятий, обозначенных «идеологема-ми-святынями» (Н. А. Купина), отражающими ценностные смысловые составляющие тоталитарной системы: трудовой героизм, социалистические обязательства, трудовой энтузиазм, темпы труда, стахановский труд, социалистическое соревнование. Формирование частных оппозиций, обнаруживающих кризис основных идей тоталитарной системы, обусловливает семантические преобразования идеологем. Идеологическая редукция проявляется прежде всего в изменении их семантики и коннотаций: Но пришло время задумываться не только над тем, чтобы выполнить, но и как это сделать. То ли будут преобладать штурмовщина, сопутствующие ей рваческие настроения, то ли инициатива самих рабочих, живое соревнование (МР, 1987, № 18); Откуда же тогда обязательства под копирку? Так ли уж случайна в ином трудовом коллективе равнодушная, а то и негативная реакция на передовика? Отчего это происходит? Кто несет ответственность за имитацию азарта работы, интереса к труду, живого состязания? (МР, 1987, № 18); Темп декады должен сохраниться до конца года. И это не стереотип минувших вахт. Необходимо

новое содержание (МР, 1987, №22). Появление у ключевых идеологем эффекта сниженности создает отрицательные прагматические смыслы, содержащие оценку тоталитарной системы, 'консерватизм', 'экстенсивность развития', 'застойность', 'уравниловка'. Под их влиянием искажаются смысловые составляющие концепта «труд» доперестроечного периода:

- 'душевный подъем' (трудовой энтузиазм) <-» 'бесплановая работа' (штур
мовщина);

- 'самопожертвование' (трудовой героизм) <-» 'личная выгода' (рваческие на
строения);

- 'официальное обязательство трудиться в соответствии с идеологическими
требованиями' (социалистическое обязательство) <-» 'формализм' (обязательства
под копирку);

- 'интенсивность' (стахановский труд, социалистическое соревнование) <-»
'псевдодеятельность' (имитация азарта работы, высокие результаты «по слу
чаю»);

- 'непрерывные действия' (темпы труда) <-» 'стандарт' (стереотип минувших
вахт).

Период редукции характеризуется деформацией идеологических констант, которая обусловлена частичным пересечением семантических зон оппозиции «свой -чужой», а также появлением вербальных сопроводителей, характеризующих кризис социалистической системы: без дела, безделье, безработица, бесконтрольный, безответственный, имитация азарта, косность, незаработанный, незаслуженный, нетрудовые доходы, нищета, нужда, подневольный, раб, рвачество, реальный вклад, собственные интересы, спустя рукава, трудоустройство, угнетенный, уравниловка, штурмовщина.

В контекстах 1980-1990 гг. сохраняются содержательные составляющие, появление которых обусловлено отрицательной идеологической оценкой сферы «чужого». Как и в предшествующие витки идеологизации концепта «труд» (1941-1945 гг.; 1960-1970 гг.) эти составляющие аналогичны периоду 1933-1940 гг.

- Квалификативная составляющая: 'регрессивная деятельность';

- этические составляющие: 'антигуманный', 'принудительный', 'субъект не
свободен', 'эксплуатация препятствует труду, направленному на общую пользу'.

Активная разработка концептуальных смыслов труда при капитализме наблюдается только в 1933-1940 гг. В последующие периоды (1941-1945, 1960-1970, 1980-1990) это понятие не обогащается какими-либо новыми признаками. Более того, в газетах периода 1990-2002 гг. труд при капитализме не получает репрезентации. Неразработанность сферы «чужого» обусловлена, вероятно, сменой приоритетов, произошедшей в обществе в период перестройки. В центре внимания российских граждан оказались политические процессы, которые вызвали снижение уровня жизни и рост массового недовольства. Желание осмыслить новую собственную действительность, по всей видимости, отодвинуло разработку идеологических составляющих области «чужого» на второй план.

Процесс деидеологизации сопровождается поиском новых концептуальных ориентиров. Контексты, в которых осуществляются попытки сформулировать новые ценностные элементы труда, отличаются большим объемом. Эта особенность свидетельствует о неструктурированности лексики, обслуживающей новые политиче-

ские идеи (ср.: лаконичность тоталитарного языка, идеологемы которого характеризуются «терминологичностью, большим смысловым объемом, так как за каждой из них стоит миф (цепочка мифов)» (Н. А. Купина). Для выражения новой смысловой составляющей публицистическим контекстом анализируемого периода требуются многие лексические единицы. В контекстах идеологемы получают качественно новые номинации: трудовые свершения, передовой опыт, социалистическое соревнование <-» показушные, часто надуманные атрибуты; братские народы <-» бездельники; социалистическое соревнование <-» откровенная липа. Демифологизируются демагогические утверждения о труде как источнике здоровья, морального и материального удовлетворения потребностей советского человека: Где же выход? Деньги обесценились, на наши пенсии не проживешь, а здоровье ушло на то, чтобы в течение сорока лет честно трудиться, растить детей (МР, 1992, № 39); Стремительно растет число обездоленных, разоренных, лишенных средств к существованию среди добросовестно работающих или отдавших всю свою жизнь на благо общества, а сегодня не имеющих возможности трудиться по возрастной немощи или болезням. И таких «бесправных» членов общества в нашем городе примерно половина (МР, 1992, № 116); Ни весны толком нет, и труд наш не в радость. Трудятся мои в последнюю силу, а в доме ой как не густо. Каждый день думаешь, чем бы накормить (МР, 1992, № 83). В данных примерах разрушаются, выделенные Н. Д. Арутюновой три формы гедонистической оценки, свойственные понятию труд в советскую эпоху. Это приводит к замене актуальных сем коммуникативного значения труда на прямо противоположные. Во-первых, пассивное удовольствие (приятное для чувств, для восприятия), отраженное семой 'источник радости', становится нерелевантным для субъекта труда в контексте труд не в радость. Актуализируется смысл 'рутинный'. Во-вторых, активное удовольствие (удовольствие активного образа жизни), представленное в контекстах советского периода семой 'источник здоровья', превращается в свою противоположность посредством актуальных сем 'источник болезней', 'источник страданий' - здоровье ушло, возрастная немощь, болезни. Эти семы формируют смысловую составляющую 'тяжелый, вредный для здоровья процесс'. В-третьих, довольство (радость удовлетворения желания), репрезентированное семой 'источник материальных ценностей', опровергается контекстами деньги обесценились; стремительно растет число... разоренных, лишенных средств к существованию среди работающих; в доме ой как не густо. Актуальные семы 'потерять достаток', 'обнищать' демонстрируют тенденцию к утрате субъектом труда всех основных завоеваний социалистического труда.

В качестве контекстных партнеров слова труд используются новые идеологемы: реформы, граждане России, Возрождение. Наблюдается тенденция нового витка идеологизации концепта «труд». Речевые формулы необходимо сделать самим хорошую жизнь; работать на себя; право свободно трудиться, продавать свой труд и результаты своего труда; с верой в светлое будущее, которое надо создать своими руками; работать, не жалея сил в новом политическом языке являются калькой с прежних формул советской системы. Различие состоит в переносе интересов субъекта в личностную сферу, о чем свидетельствуют местоимения самим, себя, своего, своими. Примечательно, что новая идеология ратует за поднятие престижа труда, поскольку для демократического общества, как и для тоталитарного, труд -'высшая ценность, способная вести вперед массы, творить и созидать'.

Демократическая система, характеризуя современный процесс распределения результатов труда, активно перенимает тоталитарную схему «несправедливого распределения продуктов труда в капиталистическом обществе». Это обусловлено тем, что распад тоталитарной идеологии «пока не затронул ее глубинной структуры. На данном этапе можно говорить в основном лишь о процессе переименования, создания новых текстов при сохранении прежнего культурного каркаса» (М. В. Китайгородская, Н. Н. Розанова): Как-то по ЦТ шла передача об Ирине Ха-камаде, где показывали немыслимое количество комнат, ажурное стекло и хрусталь. Звучали слова: «Люблю все великолепное». А что, труженицы комбината не любят «все великолепное»? Безусловно, любят и тоже знают в этом толк, но зачем же «сыпать соль на раны», понимая, что простым труженицам все это не по карману? (МР, 2002, № 78); А регулярное повышение зарплаты на комбинате - от лукавого, ибо оно постоянно «съедается» инфляцией... И эта несправедливость касается всех металлургов, отмечающих в 2002 г. 70-летний юбилей. Исключая, конечно, «привилегированных акционеров» с их возведенными в ранг коммерческой тайны доходами (МР, 2002, № 118). Эксплицитные оппозиции Ирина Хакамада/труженицы, металлурги/«привилегированные акционеры» актуализируют статусные отношения, право на приоритеты. На базе внутрикультурной дихотомии «свои -чужие» выстраивается целая система устойчивых образов-противопоставлений: мы -нравственные, благородные; они - подлые, злобные, безнравственные; для нас характерна честность; для них - изворотливость, наглость, склонность к жульничеству. Хищническая деятельность последних всячески подчеркивается: немыслимое количество комнат, ажурное стекло, доходы. Сытая жизнь «нетрудящихся» по контрасту с собственной голодной, неустроенной выступает объектом зависти субъекта труда. Корни этой зависти в бедности, отсутствии среднего материального достатка, что является следствием ограничений на результаты деятельности у субъекта труда. Получает «вторую жизнь» устойчивая ментальная формула тоталитарной эпохи: те, кто организовывает труд... незаконно получает всю прибыль —> эксплуататоры.

В период деидеологизации основными контекстными сопроводителями слов-имени концепта являются: атрибутика «комтруда», бедные, безденежье, безработица, бизнесмен, богатые, вера в светлое будущее, достойная работа, желающие трудиться, изнуряющий, на себя, напашешься, нищенская зарплата (пенсия), паразитирующий на труде, «передовой опыт», показушные надуманные атрибуты, привычка как можно меньше работать, пустое времяпрепровождение, работать по-настоящему, работодатель, рабство, рутинный, с верой в светлое будущее, символические материальные стимулы, слово «социалистическое соревнование», социалистическая гигантомания, «трудовой праздник», «трудовые свершения», трудоспособность, человек в робе, человек труда, эксплуатация.

Деидеологизация характерных вербально-выраженных культурно-ценностных идеологических предпочтений, составляющих фундамент советского мировоззрения, обусловила разрушение идеологически заданной структурированности концепта «труд». Содержание анализируемого концепта предельно сужается, поскольку эстетический, количественный, квалификативный, физиологический, социально-общественный аспекты переосмысляются и отвергаются. Этические смысловые наращения претерпевают значительные модификации в соответствии с культурно-ценностными предпочтениями демократического общества. Актуальными становят-

ся следующие смысловые составляющие концепта «труд»: (область «своего») 'рутинная деятельность для личной пользы, пропитания', 'ручной процесс, истощающий силы субъекта', 'эксплуатация субъекта-исполнителя', 'обогащение субъекта-организатора', 'печальная необходимость', 'деятельность, предоставляющая субъекту свободу выбора', 'ценность, способная вести вперед, творить и созидать', 'отсутствие деятельности', 'несправедливое распределение результатов труда', 'пассивность субъекта'; (область «чужого») 'несовершенство социалистической системы труда', 'бесплановость', 'формализм', 'материальная уравниловка', 'фальшивость'.

В заключении диссертации обобщаются результаты исследования и намечаются перспективы разработки темы.

Основное содержание диссертации отражено в следующих работах:

1. Чернова О. Е. Тоталитарное общество: толерантность и насилие// Лингво-
культурологические проблемы толерантности: Тезисы докл. междунар. науч. конф.
(24-26 октября 2001 г.). - Екатеринбург: УрГУ, 2001. - С. 313-315.

2. Чернова О. Е. Традиционный текст и современная письменная культура (на
материале газет) // Вестник МаГУ: Периодический научный журнал. - Вып. 2-3. -
Магнитогорск: МаГУ, 2001-2002. - С. 118-121.

3. Чернова О. Е. Семантика слова трудящиеся в советской печати // Русский
язык на рубеже тысячелетий: Материалы междунар. студ. конф. (20-21 ноября
2001 г.). - Иваново: ИГХТУ, 2002. - С. 56.

4. Чернова О. Е. Роль слова в коммуникации // Современные научные концеп
ции в филологии и преподавание словесности: Материалы III межвуз. науч.-практ.
конф. - Магнитогорск: МаГУ, 2003. - С. 91-94.

5. Чернова О. Е. Внутрикультурная коммуникация и толерантность в контексте
тоталитарного общества// Коммуникация и толерантность: теоретические и при
кладные аспекты. Программные материалы междунар. науч. конф. (15-18 мая
2003 г.). - Екатеринбург: УрГУ, УрМИОН, 2003. - С. 9.

6. Чернова О. Е. Прагматическое значение слова как фактор коммуникативного
влияния // Известия Уральского государственного университета. Гуманитарные нау
ки. Вып. 6. История. Филология. Искусствоведение. - Екатеринбург, 2003. - № 28. -
С. 192-198.

7. Чернова О. Е. Национально-культурное осмысление концепта «труд» в газе
те «Магнитогорский рабочий» (1933-1952гг.)// Благословенны первые шаги...: Сб.
работ мол. исслед. / Под ред. проф. С. Г. Шулежковой. - Магнитогорск: МаГУ,
2004. - С. 30-38.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение........................................................................................................ 5

Глава I. История и историография немецкой специальной
литературы Средневековья...................................................................... 12

1. К понятию «специальная литература»..................................................... 12

2. История изучения немецкой специальной литературы Средневековья. 15

2.1 XIX в. - начало исследований произведений специальной литературы
Средневековья учеными-германистами....................................................... 16

2.2 Первая половина XX в. - вклад историков науки в изучение
специальной литературы.............................................................................. 17

2.3 Вторая половина XX в. - исследования филологов............................... 18

2.4 Новейшие исследования......................................................................... 25

3. Становление и развитие немецкой медицинской литературы
Средневековья.............................................................................................. 29

3.1 Начальный этап развития: немецкоязычные элементы в латинских
медицинских памятниках (VIII - к. XI вв.).................................................... 32

3.2 Начальный этап перехода к немецкому языку (XII в.)........................... 38

3.3 Период расцвета (XIII - нач. XIV вв.)..................................................... 41

3.4 Дальнейшие тенденции развития (сер. XIV - к. XV вв.)......................... 52

Выводы......................................................................................................... 54

Глава II. Московский медицинский фрагмент: палеографический,
лингвистический и текстологический анализ....................................... 56

1. Описание рукописи.................................................................................. 57

2. Текст Московского фрагмента................................................................. 59

2.1 Общие принципы издания...................................................................... 59

2.2 Средневерхненемецкий текст................................................................. 71

3
2.3 Перевод................................................................................................... 78

3. Состав сборника....................................................................................... 85

3.1 Часть 1: Заговор [1лиц.] строки 1-6........................................................ 85

3.2 Часть 2: Рецепты [1лиц.] строки 7-21...................................................... 87

3.3 Часть 3: Молитва [1лиц.-1об.] строки 22-101.......................................... 94

3.4 Часть 4: Фрагменты лечебника Ортольфа Баварского [2лиц.-2об.]
строки 102-155............................................................................................. 102

3.5 Часть 5: Дополнение к главе 72 лечебника Ортольфа Баварского [2об.]
строки 156-170............................................................................................. 103

4. Языковая атрибуция Московского фрагмента........................................ 104

4.1 Общая языковая характеристика........................................................... 104

4.2 Языковые особенности Московского фрагмента................................. 113

4.2.1 Фонетические особенности................................................................ 113

4.2.2 Фономорфологические и морфологические особенности................ 122

4.2.3 Лексические особенности.................................................................. 123

4.2.4 Различные классы слов....................................................................... 124

Выводы........................................................................................................ 129

Глава III. Языковые и жанровые особенности компилятивного текста.
..................................................................................................................... 131

1. Жанр компиляции в немецкой медицинской литературе позднего
Средневековья............................................................................................. 131

2. Жанрообразующие признаки компилятивного текста............................ 137

2.1 Преобразование жанрообразующих признаков текстов прототипов... 139

2.2 Преобразование прагматических характеристик текстов прототипов. 158

2.3 Преобразование тематики текстов прототипов.................................... 161

3. Языковые особенности компилятивного текста и его прототипов....... 164

Выводы........................................................................................................ 176

ВВЕДЕНИЕ.

Основным материалом настоящего диссертационного исследования является текст фрагмента немецкого рукописного лечебника (Фонд № 40. «Коллекция документов Густава Шмидта». Опись 1. Ед. хр. № 49) Научной библиотеки Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Данный памятник - в дальнейшем Московский фрагмент -относится к обширному комплексу нехудожественных текстов Позднего Средневековья (XIV-XV вв.) на немецком языке. В качестве других источников в настоящем исследовании были использованы памятники XIII -XV вв., прямо или косвенно повлиявшие на создание Московского фрагмента: лечебник Ортольфа Баварского (ок. 1280 г.) по изданию О. Риги (Riha О. Ortolf von Baierland und seine lateinischen Quellen. Hochschulmedizin in der Volkssprache. Wiesbaden, 1992); лечебник Мастера Альбранта по изданию Г. Айса (Eis G. Meister Albrants Roßarzneibuch. Verzeichnis der Handschriften, Text der ältesten Fassung, Literaturverzeichnis. Konstanz, 1960) и два ветеринарно-медицинских лечебника по изданию К. Зудгоффа: Лейпцигский фрагмент лечебника для лошадей (XIV в.) и Мюнхенский лечебник для лошадей (сер. XV в.) (Sudhoff K. Deutsche Roßarzneibücher des Mittelalters. Handschriftenstudien // Archiv für Geschichte der Medizin, Bd. 6. Leipzig, 1913, S. 223-230).

Актуальность исследования состоит, прежде всего, в изучении и подготовке к публикации рукописного памятника немецкого языка и культуры XV в., ранее не известного филологической и исторической науке. Задача введения этого источника в научный обиход тем актуальнее, что он представляет собой особый по составу сборник: аналогичные сборные рукописи не описаны, а некоторые ее части являются, по всей видимости, уникальными находками, так как их прототипы не обнаружены. Кроме того, актуальным является вклад данного исследования в описание системы

нехудожественных текстов немецкой литературы Средневековья, отличающихся практической направленностью, и лингво-прагматический анализ данных памятников, что входит в число важнейших задач как истории немецкого языка и литературы, так и лингвистики текста.

Теоретическая значимость и новизна исследования. В зарубежной германистике тексты специальной литературы начали изучаться лишь во второй половине XX в. в рамках «расширенного» взгляда на комплекс средневековой немецкой литературы (erweiterter Literaturbegriff), положенного в основу нового направления исследований (Г. Кун, И. Глиер, К. Ру и др.). В отечественных исследованиях по исторической германистике данное направление до настоящего момента практически не было представлено. Таким образом, в данной работе впервые отражается традиция изучения подобных памятников. В диссертации впервые рассматриваются процессы становления и развития системы компилятивных медицинских произведений немецкой литературы Средневековья и выявляется возможность лингвистического анализа данных текстов на различных языковых уровнях. Всестороннее изучение Московского фрагмента позволяет установить, что данный памятник является сборником, состоящим из пяти различных частей, причем в его основу положен принцип компиляции. На основе данного предположения впервые проводится анализ процесса компиляции как одного из основных принципов создания средневековых медицинских памятников.

Таким образом, цель диссертации заключается в том, чтобы выявить и описать: 1) процессы развития компилятивных текстов в истории медицинской литературы Средневековья с последующим разделением их на уровни; 2) процессы распространения научных знаний в средневековой литературе и влияния научных памятников, предназначенных для массового употребления, на историю немецкого языка.

Для достижения названной цели были поставлены следующие задачи: 1) описать комплекс средневековых нехудожественных текстов практической направленности и историю их изучения; 2) выявить комплекс немецкой медицинской литературы Средневековья и описать процессы ее становления и развития; 3) определить место Московского фрагмента и его источников в системе жанров средневековой медицинской литературы и выделить жанровые признаки этих текстов; 4) охарактеризовать социокультурный контекст, в котором был создан изучаемый памятник; 4) провести всестороннее исследование отдельных частей Московского фрагмента и 5) выявить и описать стратегии формирования жанра медицинской компиляции; 6) определить место Московского фрагмента в системе немецких медицинских компиляций; 7) выявить и описать трансформации текстовых структур в процессе компиляции Московского фрагмента и 8) определить влияние средневековых медицинских текстов практической направленности на историю немецкого языка.

Так как рукопись Московского фрагмента до ее изучения в рамках
настоящей диссертации не была издана и описана, одной из практических
задач данной работы являлось всестороннее изучение данного памятника с
применением методов палеографического, лингвистического,

текстологического и жанро-типологического анализа, в результате чего было подготовлено издание Московского фрагмента, см. первая публикация памятника в: Морозова П. В. Немецкий рукописный лечебник XV в. // Вестник Московского университета. Серия 9: Филология, № 4. М. МГУ, 2003, с. 71-87.

Для решения поставленных задач был использован метод комплексного филологического анализа, включающий сопоставительный анализ в области палеографического оформления отдельных частей Московского фрагмента, выявление их языковых особенностей на разных уровнях (фонетическом, фономорфологическом, морфологическом и

лексическом), а также выявление специфических жанро-типологических признаков в отдельных частях исследуемого текста.

На защиту выносятся следующие основные положения:

1. Рукопись Московского медицинского фрагмента является сборником,
состоящим из пяти частей, которые происходят из различных источников. По
результатам палеографического и языкового анализа рукопись датируется
первой половиной XV в. В языковом отношении текст Московского
фрагмента в целом относится к восточносредненемецкому региональному
варианту с диалектными и ареальными вкраплениями различного
происхождения.

2.          Основным средством создания средневековых немецких медицинских
текстов    является    принцип    компиляции.    Средневековая    медицинская
литература в процессе компиляции подразделяется на следующие уровни: 1)
латинские тексты, 2) переводные тексты, 3) вторичные компиляции и
популярные   сборники   практического   содержания.   Текст   Московского
фрагмента   относится   к   третьему   уровню   средневековых   медицинских
компиляций.

3.          Примененный     в     диссертации     лингво-прагматический     метод,
представляющий   собой   комплексный   анализ   памятника   в   языковом,
текстологическом,   социолингвистическом   и   палеографическом   аспектах,
позволяет   осуществить   оценку языкового   материала,   содержащегося   в
текстах   высокой   прагматической   и   текстологической   сложности,   для
изучения истории немецкого языка.

4.          Языковая неоднородность текста исследуемой рукописи является
результатом     компилятивной     переработки,     а     потому     конкретные
диалектные/ареальные черты должны быть отнесены к различным этапам
компиляции. Диалектные признаки, сосредоточенные в пределах отдельных
частей   сборника,    происходят   из   рукописей   медицинских   трактатов,
послуживших источниками для его составления. Ареальные черты, присущие

всей рукописи в целом, внесены на этапе составления сборника и характеризуют область происхождения памятника или его составителя. Общая средненижненемецко-средненемецкая окрашенность языка сборника позволяет отнести его к области эльбостфальского, включающего г. Гальберштадт.

5.         В процессе компиляции происходит преобразование синтаксических
и   текстовых   структур,   направленное   на   создание   однородного   текста
сборника.     Предназначавшийся     для     повседневного     употребления     в
непрофессиональной среде, этот сборник представляет собой произведение
иной прагматики и жанровой отнесенности, по сравнению с рукописями
научных трактатов,   послуживших   его   источниками,   что   отражается   в
изменениях на уровне структуры и оформления текста, его языкового и
палеографического исполнения.

6.         Результатом      преобразования      прагматических      и      жанровых
характеристик в ходе неоднократных компиляций на основе средневековых
медицинских   текстов   является   создание   массовой   нехудожественной
литературы     практического     назначения.     Эта    литература,     служащая
приближению научных знаний к среде непрофессиональных потребителей,
является    эффективным    механизмом    влияния    ученой    средневековой
словесности на развитие и обогащение общенародного немецкого языка.

Практическая значимость исследования. Материалы и результаты исследования, содержащиеся в диссертации, могут быть использованы при разработке учебных пособий по истории немецкого языка и лингвистическому анализу немецких текстов позднего Средневековья; в лекционных и специальных курсах по истории немецкого языка и литературы; при каталогизации и описании средневековых немецких рукописей, а также в научно-исследовательской работе студентов и аспирантов.

Структура работы определяется последовательностью задач, поставленных в данном исследовании. Диссертация состоит из Введения, трех глав и Заключения, списка использованной литературы, включающего списки словарей и источников, и двух Приложений.

Во Введении обосновывается выбор темы, актуальность и новизна исследования, формулируются цели и задачи, определяются методы исследования, устанавливаются основные положения, выносимые на защиту, отмечается теоретическая и практическая значимость работы.

В первой главе рассматривается история изучения средневековой немецкой специальной литературы, а также описываются процессы становления и развития немецкой медицинской литературы Средних веков.

Вторая глава посвящена рассмотрению текста Московского медицинского фрагмента с точки зрения палеографического, лингвистического и текстологического анализа. Здесь приводятся транскрипция рукописи и перевод ее текста на русский язык.

В третьей главе рассматриваются процессы развития жанра компиляции в немецкой медицинской литературе Средневековья и определяются особенности данного жанра на основе выявления процессов языкового, жанро-типологического и синтаксического варьирования отдельных частей медицинских компилятивных текстов.

В Заключении подводятся итоги исследования и формулируются выводы по диссертации в целом.

В Приложении I представлена рукопись Московского фрагмента в факсимильном изображении. Приложение II содержит сравнительную таблицу текстов глав 71 и 72 лечебника Ортольфа Баварского.

Рукопись Московского фрагмента была обнаружена в Научной библиотеке МГУ им. М. В. Ломоносова. Возможность работы с оригиналом рукописи была предоставлена диссертанту Отделом редких книг и рукописей Научной библиотеки МГУ им. М. В. Ломоносова в 2000-2003 гг.

ГЛАВА I. История и историография немецкой специальной литературы Средневековья.

1. К понятию «специальная литература».

Для обозначения комплекса нехудожественных текстов средневековой литературы в традиции зарубежной германистики используются различные понятия: Artesliteratur, Fachprosa (Fachliteratur), Sachprosa (Sachliteratur), Gebrauchsliteratur, Trivialliteratur.

В основе выбранного Г. Айсом термина «Fachliteratur» лежит нем. das Fach, die Fächer «отрасль, область, раздел (науки); предмет (обучения); специальность». К произведениям нехудожественной литературы он относит все «непоэтические произведения духовного и недуховного содержания» [Eis 1967, 1], однако акцент в случае данной классификации лежит на произведениях, относящихся к различным «искусствам» (по схоластической традиции: artes). В связи с этим Айс предлагает еще один термин для определения нехудожественной литературы: «Artesliteratur». При дальнейшей классификации произведений нехудожественной литературы Айс придерживается средневековой схоластической традиции и выделяет три тематических направления на основе трех «групп искусств» (Artesreihen).

Таким образом, до середины 90-х годов прошлого столетия в традиции исследования нехудожественной средневековой литературы существует единственная трактовка понятия «нехудожественной литературы» как «Fachliteratur» (в данном случае слово Fach соотносится со схоластическим понятием artes «искусство»). Речь идет, таким образом, о текстах, вписывающихся в средневековую схоластическую систему университетских наук.

В 1994 г. была издана монография В. Кроссгрова «Немецкая специальная литература Средневековья» («Die deutsche Sachliteratur des

Mittelalters»), в которой представлен совершенно новый взгляд, во-первых, на само определение понятия «специальная литература» (для акцентуации нового смысла, вложенного в это понятие, автор пользуется более точным, на его взгляд, термином «Sachliteratur» от нем. die Sache «предмет»), во-вторых, на классификацию произведений, относящихся к специальной литературе. Перевод термина «Sachliteratur» как «специальная литература» в рамках настоящего диссертационного исследования подразумевает второе значение слова «специальный», то есть «относящийся к отдельной отрасли чего-н., присущий той или иной специальности» [Ожегов 1973, 694].

При вычленении текстов нехудожественной литературы В. Кроссгров ставит в центр внимания их содержание. Для него имеет значение в первую очередь не то, совпадает ли их тематика с «группами искусств», а то, содержат ли они некий «предмет» исследования. «При помощи понятия «специальная литература» мы определяем, в первую очередь, для периода до 1600 г. тематику исследуемых текстов, а не их принадлежность к ученой литературе. Речь идет о текстах, в которых исследуются реалии этого мира, явления, которые люди могут наблюдать и описывать, процессы, которые способствуют не только пониманию, но и использованию природного мира» [Crossgrove 1994, 11]. Таким образом, из классификации специальной литературы Кроссгровом исключаются: 1) тексты духовного содержания, 2) исторические произведения, 3) художественная литература, 4) правовые тексты. В понятие «специальная литература» Кроссгров включает основные разделы университетских наук, техники и средневековые прикладные искусства. В противоположность специальной литературе духовная, историческая, художественная и правовая литература выделяются им в большую группу произведений авторского характера. Однако В. Кроссгров отмечает, что данная классификация не исключает наличие «пограничных явлений»: так, например, часто встречаются средневековые тексты,

передающие «предметное» содержание в стихотворной форме [Crossgrove 1994, 13].

Термины «Gebrauchsliteraur» (буквально: «литература широкого употребления») и «Trivialliteratur» («профанная литература») в большей степени ориентированы на прагматический подход к рассмотрению данной группы текстов. «Под литературой широкого употребления (Gebrauchsliteratur) должны пониматься произведения, чьей открытой задачей является распространение знаний .… Это соответствует … понятию прагматической литературы в узком смысле слова. Сюда относятся также стихотворные и прозаические произведения духовно-назидательной литературы, хроники, произведения правовой литературы, произведения специализированной литературы в узком смысле слова (Fachliteratur), то есть естественнонаучные и медицинские тексты, а также другие тексты группы собственно искусств (Artes mechanicae). Все эти тексты представляют около 90 процентов средневековой письменности, как на латыни, так и на немецком языке» [Ruh 1979, 1-2].

Понятие «профанная литература», наряду с которым исследователи иногда используют обозначения «народная литература» (Volksliteratur) или «популярная литература» (populäre Literatur), представляет еще более расширенный взгляд на комплекс средневековых текстов с точки зрения их адресатов и обозначенных в них целей. «Профанная литература включает в себя весь комплекс произведений для простых читателей и должна служить общей цели развлечения, назидания и получения общих знаний» [Brévart 1987, 16]. К малым формам профанной литературы исследователи относят, например, сенсационные сообщения (Sensationsberichte), сборники легенд (Legendensammlungen), пособие для новобрачных ('Ein Doctrinal der Neuverheirateten'), справочник для горняков ('Ein nützliches Bergbüchlein'), поваренную книгу (die 'Küchenmeisterei'), а также Библию, песни, баллады, шванки, новеллы, рассказы о путешествиях, народные календари,

медицинские трактаты, лечебники для лошадей и многое другое [Schenda 1966, 51-52; Brévart 1987, 17]. Одним из конституирующих признаков произведений профанной литературы является немецкий язык, так как в качестве реципиента данных текстов подразумевается простой читатель (ср. свн. gemeine mann), принадлежащий к средней прослойке общества, или не получивший образования представитель более высоких социальных кругов [Brévart 1987, 28].

Поскольку в рамках настоящего диссертационного исследования рассматривается лишь часть комплекса средневековых нехудожественных текстов - тексты медицинской литературы, целесообразно при трактовке понятия нехудожественного типа текста в период позднего Средневековья придерживаться концепции Кроссгрова, предлагающей ориентацию на содержательную сторону данных произведений с вычленением специфической тематики текстов, в данном случае - медицины. Для обозначения данной группы текстов предлагается термин «специальная литература», использовавшийся выше для перевода термина В. Кроссгрова «Sachliteratur».

2. История изучения немецкой специальной литературы Средневековья.

Исследование специальной литературы является относительно новым направлением в исторической германистике, начавшим складываться во второй половине XIX века и ставшим оппозиционным по отношению к традиционному взгляду на немецкую литературу Средневековья как литературу, представленную исключительно художественными произведениями придворного круга. Данный более «узкий» взгляд на литературу (der engere Literaturbegriff) был разработан по принципам классической филологии в сер. XIX в. школой М. Гаупта и К. Лахмана.

Важно отметить, что представителей данной, традиционной школы отличал также специфический, в настоящее время не принятый в германском языкознании подход к языковому и текстовому материалу исследуемых памятников: они строго придерживались принципов критического издания средневековых текстов, зачастую скрывавшего специфические особенности рукописей, в том числе языковые [Hübner 1934, V-IX]. В настоящем исследовании мы придерживаемся принципов дипломатического издания, воспроизводящего особенности рукописи источника, как это описано ниже на с. 59-70.

Исследователи выделяют следующие периоды в истории исследования средневековой специальной литературы [Keil 1980; Keil/Mayer 1998, 348-350]:

• XIX в. - начало исследований произведений специальной литературы
Средневековья учеными-германистами;

• Первая половина XX в. - вклад историков науки в изучение
специальной литературы;

• Вторая половина XX в. - исследования филологов;

• Новейшие исследования.

2.1 XIX в. - начало исследований произведений специальной литературы Средневековья учеными-германистами.

Первый период характеризуется интересом к текстам специальной средневековой литературы исключительно со стороны ученых-германистов. Некоторые исследователи, занимавшиеся исследованием художественных текстов Средневековья, включали в корпус исследований также специальные тексты. Среди них Ф. Й. Моне, Г. Гофман фон Фалерслебен, а также Я. Гримм, интересовавшийся, в первую очередь, текстами юридической

литературы. Большое значение имеют исследования Ф. Пфейффера, издавшего в 1863 г. «Книгу природы» (das "Buch der Natur") Конрада Мегенбергского, «Лечебник Гиппократа» ("Arzenîbuoch Ipocratis"), а также один из наиболее известных средневековых лечебников «Бартоломеус» ("Bartholomäus"). Свой вклад в исследование средневековой специальной литературы внесли также Й. Гаупт, А. Бирлингерс и Ю. Цахер, основавший в 1869 г. журнал «Немецкая филология» (Zeitschrift für deutsche Philologie). Однако средневековые тексты специальной литературы не представляли в XIX в. интереса для германистов как самостоятельные памятники особого жанра. Исследователи привлекали их в основном в качестве источников для создания исторических грамматик и словарей. Таким образом, на начальном этапе исследования текстов специальной литературы ученые не занимались изучением специфики данных памятников, ими не было дано определение понятия «специальная литература» и не была разработана система исследования данных текстов.

2.2 Первая половина XX в. - вклад историков науки в изучение специальной литературы.

На рубеже веков исследованием текстов средневековой специальной литературы начинают заниматься историки науки. Специалисты различных областей исследуют средневековые тексты соответствующей тематики, используя, в том числе, методы филологии. Задачей исследователей являлось выявление возможно большего количества текстов, относящихся к изучаемой ими области науки. При этом история самого текста и сравнительно-исторический анализ рукописей не входили в рамки исследований. Одним из наиболее известных исследователей данного периода является историк медицины К. Зудгофф, издавший большое количество медицинских рукописей в основанном им в 1908 г. периодическом издании «Историко-

медицинский и естественнонаучный архив» ("Archiv für Geschichte der Medizin und der Naturwissenschaften"), который с 1929 г. называется «Историко-медицинский архив Зудгоффа» ("Sudhoffs Archiv für Geschichte der Medizin"). Ученые-германисты также продолжают исследования средневековой специальной литературы в первой половине XX в. Сотрудники Гамбургского института - А. Лаш и Г. Кордес занимаются составлением средненижненемецкого словаря-справочника (das "Mittelniederdeutsche Handwörterbuch"), который начал издаваться в 1928 г., и в качестве источников привлекают многочисленные нижненемецкие средневековые лечебники. Большой вклад в исследование текстов средневековой специальной литературы внес В. Штаммлер, начавший издавать в 1933 г. «Энциклопедию немецких авторов Средневековья» ("Verfasserlexikon. Die deutsche Literatur des Mittelalters"). Основной целью, обозначенной автором в предисловии к первому изданию, было представление расширенного взгляда на немецкоязычную литературу Средневековья: в словарь должны были быть включены «все средневековые авторы, писавшие на немецком языке» [Verfasserlexikon, Vorrede]. Таким образом, впервые в германистической традиции исследования немецкой литературы Средневековья был предложен новый, расширенный взгляд на понятие средневековой литературы, который предполагал рассмотрение и исследование не только художественных текстов, но и текстов специализированного содержания.

2.3 Вторая половина XX в. - исследования филологов.

Начиная с середины 40-х гг. XX в. историки науки постепенно утрачивают интерес к изучению специальных текстов средневековой литературы. Одновременно данные тексты все чаще становятся предметом анализа ученых-филологов. Одним из первых специалистов в области

истории немецкой специальной литературы Средневековья, и в частности, медицинских текстов, стал профессор Г. Айс. Многие исследователи отмечают, что именно он пробудил интерес германистов к средневековой специальной литературе [Temmen 1997, 119]. Г. Айс впервые включил в свой сборник старонемецких текстов („Altdeutsche Handschriften. 41 Texte und Tafeln mit einer Einleitung und Erklärung"), вышедший в Мюнхене в 1949 г., пять отрывков из произведений, относящихся к специальной литературе. Среди них фрагмент известного Базельского собрания рецептов ('Die Basler Rezepte' VIII в.) и не менее известного лечебника Ортольфа Баварского ('Ortolfs Arzneibuch' ок. 1280 г.) [Eis, 26-27, 84-85]. В 1937 г. Айс основывает новое направление в исторической лингвистике текста, целью которого является изучение текстов специальной литературы (Fachprosaforschung). В процессе исследования текстов специальной литературы Средневековья им впервые была разработана структурная классификация специальной литературы, основывавшаяся на схоластическом принципе разделения наук и искусств на ряды: свободные искусства, собственно искусства (несвободные) и тайные (запрещенные) искусства. Ниже приводится классификация, разработанная Г. Айсом, а также примеры средневековых текстов для отдельных групп искусств [Haage 1983, 192-194; Sudhof 1956, 318-326]. В данной классификации произведения средневековой специальной литературы на немецком языке объединены в различные группы искусств, в первую очередь, на основании вычленения тематического содержания текстов. В одной группе могут быть объединены тексты различных жанров и типов.

I. Свободные искусства (artes liberales); включали элементарные знания, которыми необходимо было овладеть на начальном этапе всем учащимся для посещения других факультетов. Они делились на следующие подгруппы:

I.1 «Тривий» (искусства владения речью):

1.1.1 Грамматика (немецкий перевод грамматики Элия Доната,
выполненный Иоганном Зельдом в 1430 г.);

1.1.2 Риторика ('Formulare und tütsch Rethorica' Фридриха Ридера
1493г.), к этой группе относятся также произведения по мнемотехнике
('Gedächtniskunst' Ганса Гартлиба 1430 г.);

1.1.3            Диалектика (немецкий перевод 'De consolatione philosophiae'
Боэция,   выполненный   Ноткером),   в   соответствии   со   схоластической
классификацией искусств Исидора Севильского; к данной группе относятся
также произведения по истории ('Kaiserchronik' XII в., 'Weltchronik' Айке
фон Репгова ок. 1200 г., а также многочисленные произведения по истории,
создававшиеся    на    протяжении    многих    десятилетий    представителями
Немецкого Ордена).

I.2. «Квадривий» (математические искусства):

1.2.1 Арифметика (трактат 'Computus' в немецком переводе XV в.);

1.2.2 Музыка ('De musica' Ноткера);

1.2.3 Геометрия ('Geometria deutsch' Маттеуса Роритцера к. XV в.,
изданная архитектором регенсбургского собора для рабочих различных
строительных профессий);

1.2.4 Астрономия ('Deutsche Sphaera' Конрада Мегенбергского); труды
по астрологии также относятся к этой группе, так как данная область науки в
Средние века не отделялась от астрономии (например, 'Grazer Monatsregeln'
XII в.). Некоторые исследователи учитывают в этой группе также
художественные произведения, в которых содержатся данные по астрономии
(например, 'Parzival’ Вольфрама фон Эшенбаха XIII в.), а также некоторые
произведения Мейстерзанга и др.) [Haage 1983, 193].

II. Собственно искусства (artes mechanicae или несвободные искусства, то есть искусства, которые изучались людьми, не принадлежащими к знатному сословию). Эта группа искусств была образована по образцу группы свободных искусств, но в схоластической

традиции до конца не признана. Ее состав варьировался на протяжении всего Средневековья. На основе сравнения нескольких средневековых описаний artes mechanicae Г. Айс вычленяет следующие искусства, входившие в основной состав этой группы:

II. 1 Ремесло (например, 'Bergbüchlein' Ульриха Рюляйна фон Кальва, первое печатное издание ок. 1500 г.);

11.2 Военное дело ('Kunstbuch des Hans Haasenwein' 1417 г.);

11.3 Мореплавание ('Merigarto' ок. 1100 г.); в данную группу включены
также произведения по географии (например, 'Beschreibung der reyß ins
Heylig Land' 1482 г.), а также по торговле (например, торговые книги
Немецкого Ордена);

11.4 Земледелие ('Pelzbuch' Готфрида Франкского сер. XIV в.), а также
ведение домашнего хозяйства ('Das Bu°ch von gu°ter spise' сер. XIV в.);

11.5   Природоведение - к данной   группе   относятся   произведения,
посвященные лесу, животным и охоте (например, различные варианты
«Старшего Физиолога»: 'Reda umbe diu tier' XI в., 'Milstätter Physiologus'
XIIв., 'Wiener Physiologus' XII в., а также 'Die ältere deutsche Habichtslehre'
XIV в.).   Некоторые исследователи включают в данную группу также
ветеринарно-медицинские   произведения,    например,    лечебник    Мастера
Альбранта 'Meister Albrants Roßarzneibuch' XIII в. [Haage 1983, 193], о
котором   пойдет речь   ниже   в   связи   с   рассматриваемой   в   настоящем
исследовании рукописью Московского фрагмента;

11.6 Медицина - данная группа насчитывает наибольшее количество
произведений для средневекового периода и отличается последовательной
традицией развития и распространения жанров, о чем пойдет речь ниже в
разделе 3 данной главы. Из наиболее известных произведений стоит назвать
'Basler Rezepte' VIII в., восточносредненемецкий 'Bartholomäus' (до 1200 г.),
лечебник Ортольфа Баварского (ок. 1280 г.), о котором пойдет речь ниже, в
связи с рукописью Московского фрагмента, 'Chirurgia' Петра Ульмского (ок.

1420 г.); к данной группе относятся также произведения по диететике (например, 'Das salernitanische Lehrgedicht'), а также произведения, посвященные теме чумы, которые выделяются в отдельную подгруппу. Кроме того, как и в случае литературы по астрономии и астрологии, некоторые исследователи относят к данной группе также художественные произведения, в которых содержатся сведения из медицины (например, 'Parzival’ Вольфрама фон Эшенбаха, 'Tristan' Готфрида Страсбургского, 'Armer Heinrich' Гартмана фон Ауэ [Eis 1957], 'Engelhard' Конрада Вюрцбургского и др.) [Haage 1983, 194];

II.7 Придворные искусства: к данной группе относятся произведения, посвященные развлечениям и спорту (например, 'Turnierbuch' Маркса Вальтера 1477-89 гг., 'Fechtbuch' Йоханнеса Лихтенауера 1389 г. и др.).

III. Тайные (запрещенные) искусства (artes magicae или artes incertae): в эту группу включались, с одной стороны, искусства, запрещенные Церковью (в первую очередь относившиеся к псевдонаукам магии и колдовству), а с другой стороны, запрещенное различными светскими властями мошенничество во всех областях:

II. 1 Магия и колдовство (например, 'Puch aller verpotten kunst, unglaubens und der zauberey' Ганса Гартлиба 1455-56 гг., а также многочисленные заговоры, сонники и ведьмовские книги);

II.2 Мошенничество (например, 'Liber vagatorum' Матиаса Хютлинса, ок. 1510 г. и др.).

В независимую группу специальной литературы Г. Айс выделяет произведения правового содержания (Rechtsliteratur). Отдельным пунктом, предваряющим рассмотрение произведений групп искусств, Г. Айс выделяет также произведения энциклопедического характера, объединяющие специализированные труды на различные темы: среди авторов приведены Храбан Мавр (Hrabanus Maurus, IX в.), Хильдегарда Бингенская (Hildegard von Bingen, XII в.), Альберт Великий (Albertus Magnus, XIII в.) и др.

Результаты своих исследований Г. Айс впервые представил в 1954 г. в справочнике по немецкой филологии: Deutsche Philologie im Aufriß, Bd. II, 1. Aufl. (1954): Fachprosa des Mittelalters, Sp. 1633-1688; 2. Aufl. (1960): Mittelalterliche Fachprosa des Artes, Sp. 1103-1216. В 1962 г. Г. Айс опубликовал книгу «Mittelalterliche Fachliteratur», в которой впервые представлена подробная классификация произведений средневековой специальной литературы.

В дальнейшем изучением текстов специальной литературы занимаются П. Асион, Г. Кайль, Б. Д. Хааге и И. Телле, продолжая придерживаться классификации Г. Айса. В 1972 г. П. Асион издает монографию «Старонемецкая специальная литература» («Altdeutsche Fachliteratur»), где представлена видоизмененная классификация Г. Айса: из состава произведений специальной литературы П. Асион исключил произведения духовной, философской, исторической и правовой литературы. Остальные разделы автор дополнил многочисленными примерами. В этом же виде П. Асионом представлена классификация средневековой специальной литературы в трехтомном издании по «Истории немецкой литературы» («Geschichte der deutschen Literatur») под редакцией Х. де Боора [Bd. 3, T. 2, 371-395].

С середины 70-х годов при институте истории медицины Вюрцбургского университета существует «Вюрцбургское общество по истории медицины» («Würzburger medizinhistorische Gesellschaft») под руководством профессора Г. Кайля. В центре ее внимания - исследование средневековых медицинских и других научных текстов, в первую очередь, их публикация. Несмотря на то, что основной интерес исследователи проявляют к содержанию исследуемых текстов, их деятельность, связанная именно с поиском и критическим изданием текстов специальной литературы, является неоспоримым вкладом в изучение истории немецкого языка и германистики в целом. Результаты исследований, проводимых членами «Вюрцбургского

общества по истории медицины», публикуются в двух ежегодных сериях: «Вюрцбургские медицинские исследования» («Würzburger medizinische Forschungen», издается с 1975 г.) и «Вюрцбургские медицинские сообщения» («Würzburger medizinische Mitteilungen», издается с 1983 г.).

Интерес к исследованию текстов немецкой специальной литературы Средних веков проявляют не только немецкие ученые, но и германисты других стран. Нижненемецкие медицинские тексты активно исследуются и публикуются шведскими и голландскими германистами [Temmen 1997, 119]: большое количество текстов нидерландской специальной литературы Средневековья издается в серии «Repertorium van de middelnederlandse artes-literatuur» под редакцией Р. Янсен-Зибен. В англоязычном издании «Scripta. Mediaeval and Renaissance Texts and Studies», которое издается в Бельгии, существует отдельная серия, посвященная специальной средневековой литературе - «Studies on Medieval Fachliteratur», которая выпускается под руководством В. Брэкмана.

В 1963 г. под руководством К. Ру начала работу исследовательская группа, занимавшаяся изучением средневековой прозы (Forschungsgruppe für Prosaliteratur des Mittelalters), которая в 1973 г. получила название «Вюрцбургская исследовательская группа средневековой немецкой прозы» («Würzburger Forschergruppe für deutsche Prosa des Mittelalters»). Под руководством К. Ру в 1977 г. в Вюрцбургском университете начал осуществляться проект по переизданию энциклопедии немецких средневековых авторов («Die deutsche Literatur des Mittelalters. Verfasserlexikon». Zweite, völlig neu bearbeitete Auflage). По подсчетам В. Кроссгрова, исследовавшего материал двух разделов энциклопедии (буквы А и М), в корпус средневековых текстов, представленных во втором издании Verfasserlexikon, включено большое количество произведений специальной литературы [Crossgrove 1994, 60]:

1) Художественная проза (включая религию и мистику) - 45%

2) Поэзия и лирика - 28%

3) Произведения медицинской литературы - 10% [!]

4) Литература по истории и праву - 8%

5) Другие категории - 9%

Позднее в составе группы, исследовавшей средневековую прозу, выделилось специальное направление, занимавшееся исследованием средневековых текстов, содержавших специальные знания (Sonderforschungsbereich 226 «Wissensorganisierende und wissensvermittelnde Literatur des Mittelalters») под руководством Н. Р. Вольфа¹, где принимают участие также историки медицины. Таким образом, в 80-х гг. XX в. в рамках германистики произошло слияние двух дисциплин - исследования специальной средневековой литературы и исследования средневековой прозы, которые на тот момент являлись наиболее новаторскими направлениями в исторической лингвистике текста. Данное слияние позволило осуществить разработку методических принципов исследования расширенной концепции в подходе к истории литературы².

2.4 Новейшие исследования.

В последние десятилетия XX в. в германистике продолжали развиваться тенденции, связанные с новым подходом к истории немецкой литературы, подразумевавшим включение в изучаемый комплекс текстов

¹ См. подробнее WolfN.R. (Hrsg.) Wissensorganisiernde und wissensvermittelnde Literatur im
Mittelalter. Perspektiven ihrer Erforschung. (Wissensliteratur im Mittelalter, 1). - Wiesbaden,
1987.

² См. подробнее Ruh K. Überlieferungsgeschichte mittelalterlicher Texte als methodischer
Ansatz zu einer erweiterten Konzeption von Literaturgeschichte // Ruh K., Stahl H.-J. (Hrsg.)
Überlieferungsgeschichtliche Prosaforschung. Beiträge der Würzburger Forschergruppe zur
Methode und Auswertung. (Texte und Textgeschichte. Würzburger Forschungen, 19). -
Tübingen, 1985, S. 262-272.

произведений различной прагматической направленности. Таким образом, предметом исследований историков литературы становятся не только художественные произведения, но также средневековые специальные тексты, отличающиеся практической направленностью и имеющие также особое значение для истории культуры, истории образования и развития национального самосознания. Данные тенденции нашли отражение в изданной И. Глиер «Истории немецкой литературы позднего Средневековья», включающей раздел «Специальная литература», написанный П. Асионом, где среди прочих жанров рассматриваются также медицинские тексты [Assion 1987]. В некоторых отечественных исследованиях по исторической германистике также отражен данный, расширенный взгляд на материал для изучения истории немецкого языка, например, в работах М. М. Гухман, Н. Н. Семенюк и Н. С. Бабенко: «История языка должна строиться на изучении всей основной совокупности текстов, относящихся к культурному континууму определенной эпохи. Поэтому к рассмотрению должны привлекаться и произведения художественной литературы и деловая проза, и разные жанры религиозной литературы, научные сочинения, эпистолярная литература, описания путешествий, периодические издания и т. п.» [Гухман/Семенюк 1983, 5].

Наиболее успешным методом исследования произведений специальной средневековой литературы в германистике является метод исторического анализа текста (überlieferungsgeschichtliche Prosaforschung), у истоков которого стоят исследователи Г. Кун и К. Ру. Популярность данного метода связана со спецификой специальных текстов, являющихся результатом компилятивного творчества различных, в основном анонимных, авторов. Рукопись и ее история становится исходным пунктом исследования, обнаруживая тем самым особую ценность для истории языка и литературы. Каждая отдельная рукопись не рассматривается более как простая копия оригинала, но является полнозначным звеном в цепи развития истории

памятника. В конкретной рукописи отражаются, таким образом, собственно лингвистический и экстралингвистический аспекты его развития: с одной стороны, язык и текст памятника, а с другой стороны, сведения литературно-социологического характера. Изучение и сопоставление данных двух аспектов позволяет сделать выводы о преобразованиях различного характера, которые пережил памятник на различных этапах истории его развития, а также получить новые сведения о путях распространения знаний в Средневековье [Schnell 1994, 92].

Задачи, которые предстоит решать ученым-германистам в дальнейшем, заключаются, в первую очередь, в рассмотрении языковых процессов в памятниках средневековой специальной литературы на немецком языке и их влияния на становление и развитие немецкого языка. В настоящей работе были предложены некоторые решения данных задач на примере Московского фрагмента, относящегося к корпусу средневековых медицинских произведений на немецком языке.

Учитывая прагматику Московского фрагмента, в заключение необходимо еще раз обратиться к проблемам исследования средневековых медицинских памятников на немецком языке. Несмотря на объединение усилий германистов и историков науки в исследовании текстов специальной литературы, произведения средневековой медицинской литературы на немецком языке рассматривались очень редко как с точки зрения истории немецкого языка и литературы, так и с точки зрения истории медицины. Ученые-германисты практически не изучали данные памятники, так как по традиции эти произведения относились к области исследований дисциплины «история медицины». На рубеже XIX-XX вв. были изданы некоторые рукописи и опубликован ряд лингвистических исследований³. В списке источников средневерхненемецкого словаря М. Лексера также имеются

³ См., например, издание Wilhelm F. (Hrsg.) Denkmäler deutscher Prosa des 11. und 12. Jhs. 2 Bde. München 1914-1916(1918), где приведены некоторые медицинские тексты.

медицинские тексты. Однако в дальнейших исследованиях по истории немецкого языка и литературы ученые концентрировались в основном на изучении текстов художественной литературы. Таким образом, лишь в середине XX в. одним из первых германистов, охватившим в своих исследованиях по немецкой специальной литературе Средних веков также медицинские тексты, стал Г. Айс.

В рамках истории медицины средневековые медицинские произведения на немецком языке также не были достаточно изучены, так как историки медицины традиционно считают научным языком Средневековья латынь и признают ценность лишь медицинских текстов на латыни, тогда как тексты на немецком языке «не представляют ценности для истории медицины, так как они не являются строго научными и носят любительский характер» [Neuburger 1911, Bd. 1, 444]. Таким образом, медицинские тексты на немецком языке рассматриваются лишь как вспомогательный материал для распространения медицинских знаний, почерпнутых из латинских трактатов.

Одним из немногочисленных опытов анализа средневековых медицинских текстов на немецком языке являются исследования К. Зудгоффа, упоминавшегося выше, который основал в 1906 г. в Лейпциге Институт истории медицины. Он первым издал большое количество средневековых медицинских текстов на латинском и немецком языках. Его перу принадлежит также первый обзор 50 средненемецких и средненижненемецких средневековых медицинских текстов, изданных до 1910 г. [Sudhoff 1910]. В основанном им «Историко-медицинском архиве» (см. выше), который до сих пор пользуется большой популярностью, в течение прошлого столетия было издано большое количество медицинских текстов.

3. Становление и развитие немецкой медицинской литературы Средневековья.

Изучение процесса развития специальной средневековой литературы и становление ее жанров представляет большой интерес для истории немецкого языка, поскольку ее произведения являются значительным пластом немецкой словесности, без учета которого невозможно составить полную картину истории и развития немецкого языка.

Германисты неоднократно подчеркивали недостаток исследований средневековой специальной литературы, а также отсутствие систематизированного обзора ее жанров и типов текстов. В описаниях Г. Айса и П. Асиона, базирующихся исключительно на содержательной характеристике произведений специальной литературы, в группе artes mechanicae, которая включает в том числе и медицинские произведения, являющиеся предметом настоящего исследования, полностью отсутствует жанровая характеристика текстов. Уже упоминавшаяся выше «Энциклопедия немецких авторов Cредневековья» («Verfasserlexikon. Die deutsche Literatur des Mittelalters») является на сегодняшний день единственным справочным пособием по средневековой литературе, описывающим большое количество специальных текстов. Однако многие исследователи указывают на разрозненность описаний и отсутствие общих жанровых характеристик для специальных текстов⁴.

Первоочередной задачей настоящего раздела является охват и исследование текстов, относящихся к отдельным жанрам специальной

⁴ См. подробнее Riha O. Das systematologische Defizit der Artesforschung. Überlegungen zur mittelalterlichen deutschen Fachliteratur // Archiv für das Studium der neueren Sprachen, Jg. 144, Bd. 299, 1992, S. 255-276. Здесь S. 255-257; Schnell, B. Vorüberlegungen zu einer "Geschichte der deutschen Medizinliteratur des Mittelalters" am Beispiel des 12. Jhs. // Sudhoffs Archiv für Geschichte der Medizin, Bd. 78, 1994, S. 90-97; Он же, Die deutschsprachige Medizinliteratur des Mittelalters. Stand der Forschung - Aufgaben für die Zukunft // Jahrbuch der Oswald von Wolkenstein Gesellschaft, Bd. 12, 2000, S. 397-409.

литературы. Для ее решения применяются, в основном, два подхода. Представителями первой группы являются авторы, положившие в основу своих исследований по специальной литературе Средневековья принцип семи свободных искусств. Основное внимание в их трудах уделяется общему перечислению памятников в рамках каждой группы искусств, тогда как хронологические процессы не играют значительной роли. Таким образом, в их исследованиях не представлен общий процесс развития специальной литературы. К данной группе относятся исследования Г. Айса [Eis 1967] и П. Асиона [Assion 1973], лежащие также в основе классификаций классических справочников по истории немецкой литературы⁵.

В отличие от этих более ранних работ, другое направление исследований выдвинуло, в качестве основополагающего, хронологический принцип. Например, В. Кроссгров представил в своей монографии [Crossgrove 1994] динамику процесса развития средневековых жанров специальной литературы на немецком языке. В комплекс текстов специальной литературы Кроссгров включает тексты по основным разделам университетских наук, техники и средневековых прикладных искусств. При этом он выделяет медицинские тексты в отдельную самостоятельную группу, подчеркивая их особую роль в развитии специальной литературы Средневековья. Хронологический подход позволяет наиболее полно представить динамический процесс становления средневековой специальной литературы на немецком языке и исследовать специфику развития медицинских жанров, в основе которого лежат экстралингвистические факторы. Наблюдения над хронологией развития специальной литературы на немецком языке могут позволить в дальнейшем провести сравнительные исследования общего литературного процесса, а также дополнить новыми

⁵ См., например, Kohlschmidt W., Mohr W. Reallexikon der deutschen Literaturgeschichte. 4 Bde., 2. Aufl. Berlin, 1958-1988 (см. «Artesliteratur», Bd.1, S. 102-106); Stammler W. (Hrsg.). Deutsche Philologie im Aufriss. 3 Bde. 2. Aufl. Berlin, 1957-1969 (см. «Fachprosa des Artes», Bd. 2, S.1 103-1216) и др.

данными исследования по истории немецкого языка. В настоящем исследовании применяется хронологический подход к рассмотрению процесса становления и развития немецкой медицинской литературы Средневековья.

Основным для процесса развития средневековой медицинской литературы на всем его протяжении является отношение между автором и адресатом или реципиентом, то есть «субъектом, воспринимающим и использующим адресованную ему информацию» [Азимов, Щукин 1999, 129]. Именно то, кем был автор и какие цели он преследовал, создавая свои произведения, а также его ориентированность на нужды читателей, играло определяющую роль в выборе тематики произведений, использовании тех или иных языковых и жанровых средств. В дальнейших подразделах наблюдаются этапы развития немецкой медицинской литературы Средневековья с момента ее зарождения, когда немногочисленные образованные читатели, в основном клирики, то есть духовные лица католической церкви, начали делать для себя пометки на немецком языке в латинских текстах с целью облегчить усвоение материала, до его расцвета, связанного с активной деятельностью двух групп авторов, различных в социолингвистическом отношении - ученых медиков и практикующих врачей, создававших свои произведения исключительно для профессионалов, и, наконец, его перерождения в XVI в. в жанр научно-популярной литературы в современном понимании, чьи произведения создавались для широкого круга читателей. Начиная с XVI в. в Германии на фоне исследований Нового времени начали развиваться жанры собственно научной медицинской литературы в современном понимании, произведения которой в настоящем исследовании рассматриваться не будут.

Для истории немецких медицинских текстов Средневековья были выделены четыре основных периода:

1. Начальный этап развития медицинской литературы на немецком
языке (VIII- к. XI вв.)

2. Начало перехода к немецкому языку (XII в.)

3. Период расцвета (XIII-нач. XIV вв.)

4. Дальнейшие тенденции развития (сер. XIV- к. XV вв.)
Представленная в настоящем исследовании периодизации истории

медицинских текстов на немецком языке была разработана на основе классификации В. Кроссгрова [Crossgrove 1994], с учетом данных из исследований авторов, придерживающихся теории семи свободных искусств [Eis 1967; Assion 1973] и общих этапов истории средневековой Германии [Die deutsche Geschichte 2001], а также истории медицины [Зудгофф 1999; Ackerknecht 1992]. Для каждого периода приводятся примеры наиболее важных памятников.

3.1 Начальный этап развития: немецкоязычные элементы в латинских медицинских памятниках (VIII- к. XI вв.).

Как уже было сказано выше, в развитии медицинской литературы на немецком языке основополагающую роль играет взаимоотношение между автором и адресатом или реципиентом.

На начальных этапах развития оба эти понятия заключены в рамки одной узкой группы людей - клириков, в основном, монахов, занимавшихся лечением населения в небольших лечебницах при монастырях и выращивавших лечебные растения в специальных монастырских садах. Они владели латынью и имели постоянный доступ к латинским текстам, копировавшимся в монастырских скрипториях и хранившихся в монастырских библиотеках. Латынь была основным источником медицинских знаний в средневековой Европе. Средоточием знаний являлись две медицинские школы светского характера в городах Салерно и Монпелье,

появившиеся предположительно в IX в. [Зудгофф 1999, 32-72]. В этих школах обучались студенты из различных государств, в том числе и из Германии. Здесь в XI в. начинается активная переработка античного медицинского наследия (труды Гиппократа, Галена и др.), ставшего доступным с приобретением арабских рукописей, которые переводились на латинский язык и компилировались в сводные трактаты. Параллельно изучались и переводились труды медиков, писавших не арабском языке, -Авиценны, Авероэса и др. Имена античных медиков со временем превратились в независимые от их конкретных текстов авторитетные единицы: средневековые авторы медицинских произведений часто подписывали свои произведения одним из этих имен для придания содержанию большей достоверности и значимости. Таким образом, для студентов, изучавших медицину, основным источником знаний являлись трактаты на латинском языке. В свою очередь, монахи, практиковавшие медицину в монастырях до начала XIII в., когда в городах стала организовываться общественная система здравоохранения, основные позиции в которой занимали выпускники университетов, также ориентировались на латинские источники [Assion 1973, 133-134]. При переводе и изучении текстов преподаватели, студенты и монахи делали пометки на родном языке в текстах рукописей, помогавшие при работе с источниками. Данные пометки, получившие название «глосса» (от лат. *glōssa, ae «устаревшее или редкое слово, нуждающееся в пояснении» из греч. γλωσσα «язык, речь»), обозначили первый этап развития средневековой специальной, в том числе медицинской, литературы на немецком языке. Следующим шагом являются переводы латинских текстов (сначала частичные или переводы текстов небольшого объема) на немецкий язык.

34 Глоссы.

К первым памятникам немецкой медицинской литературы Средневековья относятся латинско-немецкие глоссы. С их помощью монахи (обучавшие и обучавшиеся) облегчали для себя доступ к содержанию латинских текстов. При чтении латинских текстов они подписывали немецкий вариант слов или частей предложений на полях рукописи (маргинальные глоссы) или между строк (интерлинеарные глоссы). Часто в последующих списках рукописей глоссы переписывались вместе с текстом. Основным памятником, содержание которого можно соотнести с медицинской тематикой, являются так называемые «Глоссы Валафрида к частям тела», сохранившиеся в четырех списках с X по XV вв. Речь идет о пояснительных записках к списку частей тела из «Этимологий» епископа Исидора Севильского (ок. 560-636), которые написал Валафрид Страбон (809-849) по заданию своего учителя - знаменитого аббата из Фульды (а позже - архиепископа майнцского) Храбана Мавра (ок. 780-856). Перечисленные в топографическом порядке a capite ad calcem (буквально, «с головы до ног») части тела сопровождаются немецким переводом:

mentum, chinni. (подбородок) collum, hals. (шея) humeri, scultyrra. (плечо) brachium, arm. (рука)⁶.

Основной интерес для исследования специальной литературы представляют глоссарии - сборники слов с переводами на родной язык для чтения текстов на иностранном языке (в период Средневековья -

⁶ Текст приводится по изданию: Steinmeyer E., Sievers E. (Hrsg.) Die althochdeutschen Glossen. 5 Bde. -Berlin, 1879-1923, Bd. 3, S. 432-433.

преимущественно на латыни). Первые глоссарии - так называемые glossa collecta - составлялись для чтения конкретных текстов. Данные сборники существовали отдельно от рукописи глоссируемого ими текста; однако, несмотря на то, что они сохранялись как отдельный корпус, их порядок еще отражал последовательность изложения комментируемого текста. Позднее в монастырях стали составляться автономные сборники глосс, служившие для изучения латинского языка и чтения различных текстов. Таким образом, средневековые латинско-немецкие глоссарии могли включать понятия из различных областей. Они составлялись по двум принципам: латинские слова приводились в алфавитном порядке (по начальным буквам) или делились на предметные группы. Пары слов, в левой части которых стояло латинское слово (лемма), а в правой его немецкий эквивалент (глосса), располагались друг над другом или писались в ряд [Петров 1998, 237-239].

Основной тематикой глоссариев VIII-IX вв. являются реалии духовной жизни, так как они составлялись монахами, основной целью которых было чтение духовных текстов на латыни. Однако для изучения латинского языка необходимо было постоянное расширение словарного запаса, и поэтому в монастырях создавались глоссарии, включавшие понятия из самых разных областей жизни. Такие сборники могли быть продолжением древней традиции латинско-греческих глоссариев, использовавшихся носителями греческого языка для работы с латинскими текстами. Однако последующие средневековые глоссарии - так называемые 'Hermeneumata' - напротив, составлялись для читателей греческих текстов, говорящих на латыни. Во второй половине VIII в. один из таких сборников был преобразован в латинско-немецкий глоссарий (греческие слова были опущены). Исследователи не исключают возможности существования латинско-англосаксонского варианта, использовавшегося для создания немецкой версии глоссария. Полностью данный глоссарий не сохранился. Отдельные его части переданы в 'Vocabularius Sancti Galli' (VIII в.) и «Кассельских

глоссах» ('Kasseler Glossen', IX в.). В 'Vocabularius Sancti Galli', наряду с другими понятиями, встречаются названия частей тела и внутренних органов:

stomahus mago (желудок)

umpiculo nabulo (пупок)⁷.

Естественнонаучные номенклатуры.

В период расцвета Каролингской эпохи большое внимание уделяется изучению растений, их номенклатуре и медицинским свойствам. Упомянутый выше Валафрид Страбон создает в середине IX в. 'Hortulus' -стихотворение на латыни, повествующее о различных садовых растениях и о лечебных свойствах 23 из них. Многочисленные сохранившиеся латинско-немецкие глоссы к названиям растений и другие ботанические тексты свидетельствуют о большом интересе к данной области знаний. Это объясняется тем, что в каждом монастыре имелся сад с лекарственными растениями и травами. В древненемецкой «Книге бытия» или «Генезисе» ('Altdeutsche Genesis', ок. 1060; сохранилась рукопись XII в.) приведены около 25 наименований растений и трав для описания благоухающего рая:

.. crocus unt ringele, tille iovch chonele, mit deme fenechele diu souze lauendele… ₈ .⁸

⁷ Текст приводится по изданию: Steinmeyer E., Sievers Е. (Hrsg.) Die althochdeutschen
Glossen. 5 Bde. -Berlin 1879-1923. Bd. 3, S. 9-13.

⁸ Текст приводится по изданию: Dollmayr V. (Hrsg.) Die altdeutsche Genesis. Nach der
Wiener Handschrift. - Halle (Saale), 1932, Vers 493-496.

(...крокус и календула, укроп и тимьян, с фенхелем сладкая лаванда...)⁹

Необходимо отметить, что, несмотря на то, что все названия растений употребляются в «Книге бытия» в немецком варианте, все они являются заимствованиями из латинского языка или кальками, что свидетельствует о наличии тесной связи с латинской культурой и языком на стадии перехода к немецкому языку.

Рецепты.

Самыми старыми сохранившимися прозаическими текстами на немецком языке считаются медицинские рецепты Базельской рукописи ('Die Basler Rezepte' VIII в.). Три рецепта против жара написаны тремя разными писцами на изначально пустом листе кодекса, содержащего произведение Исидора «De ordine creaturarum». Первый рецепт написан на латыни, второй рецепт передает содержание первого на немецком языке. Третий рецепт также написан на немецком языке, однако инсулярный тип письма указывает на англо-саксонское происхождение писца [Eis 1949, 26-27]. Таким образом, самые древние сохранившиеся два текста на немецком языке относятся к представителям одного из основных жанров медицинской литературы -жанра рецепта, игравшего важную роль на протяжении всего средневекового периода.

Начальный этап развития немецкой средневековой литературы характеризуется единством основополагающих понятий «автор» -

⁹ Здесь и далее переводы с немецкого языка выполнены диссертантом.

«реципиент»: как правило, читатели, изучавшие латинские тексты, делали пометки на родном языке (глоссы) для личного употребления. Позднейшие компиляторы переписывали тексты вместе с глоссами, сохраняя их для удобства прочтения латинских оригиналов. Возникшие позднее glossa collecta (переписывавшиеся отдельно сборники глосс к определенным латинским кодексам), а также сборные глоссарии служили для облегчения доступа к содержанию латинских текстов и помощи в изучении латинского языка. В обоих случаях авторы и реципиенты принадлежали к кругу клириков, владевших латынью и имевших доступ к латинским оригиналам, а создававшиеся ими тексты служили для употребления в узком кругу. Это относится также к «Базельским рецептам», где речь идет, скорее всего, о попытке комментированного перевода латинского оригинала.

3.2 Начальный этап перехода к немецкому языку (XII в.). Медицинские трактаты.

Одним из первых авторов, начавшим активно употреблять в своих произведениях родной язык, была знаменитая средневековая немецкая женщина-мистик Хильдегарда Бингенская (1098-1179). Наряду с духовными произведениями перу Хильдегарды принадлежат несколько значительных медицинских текстов. В сохранившихся трактатах 'Liber de simplicibus medicinae' или 'Physica' («Книга о простой медицине» или «Физика») и 'Liber compositae medicinae' или 'Causae et curae' («Книга о сложной медицине» или «Недуг и лечение»), где собраны различные сведения о лечебных растениях и болезнях, почерпнутые из устной и письменной традиций, в том числе личные наблюдения Хильдегарды. В них интересно то, что малоупотребительные латинские термины заменяются немецкими эквивалентами, которые вставляются непосредственно в текст трактата.

Творчество Хильдегарды Бингенской связывают с началом функционирования немецкого языка как языка специальной литературы [Crossgrove 1994, 37].

Сборники рецептов.

На протяжении всего Средневековья в медицинских кругах продолжает сохраняться традиция передачи специальных знаний на латинском языке. Еще в XV и XVI вв. можно встретить рецепты на латинском языке, дополненные немецкими глоссами или частично переведенные.

В XII в. параллельно сохранению латинской традиции начинается процесс переосмысления источников на латыни и создание сборников рецептов на немецком языке. «Рецепт - это форма передачи знаний, которая стара как сама письменность … ярким примером этому служат египетские папирусы, дошедшие до нас из второго тысячелетия до н. э.», - пишет В. Кроссгров. «В основном виде рецепт основывается на простой формуле: «для

X возьми у». Однако существует большое количество возможных вариантов

написания рецептов» [Crossgrove 1994, 40]. Авторы средневековых сборников рецептов на немецком языке продолжают традицию латинских источников, объединяя рецепты по различным принципам. Самым простым являлся принцип перечисления одного за другим отдельных рецептов. Однако, поскольку при составлении немецких сборников учитывался пример латинских источников, в их основу были положены более сложные способы организации материала. Рецепты могли располагаться в соответствии с целью их применения или же в соответствии с предписываемыми в них лекарственными средствами и способами лечения. В первом случае наиболее часто использовался способ организации рецептов по уже упоминавшейся выше схеме a capite ad calcem, которая широко использовалась во многих

средневековых медицинских произведениях. В соответствии с этой схемой рецепты располагались в топографическом порядке - применительно к различным частям тела. Во втором случае рецепты делились на группы на основании упорядочения следующих понятий: а) болезни, для лечения которых были написаны данные рецепты, или б) лекарственные субстанции, которые рекомендовались к употреблению в тексте рецептов.

Первые лечебники.

Средневековые сборники рецептов еще в латинской традиции часто включались в более объемные и многоплановые медицинские произведения - лечебники. Один из первых сборников рецептов, частично переведенный на немецкий язык, входит в состав «Инсбрукского лечебника» ('Innsbrucker Arzneibuch' XII в.), где наблюдается общая тенденция к использованию немецкого языка для обозначения растений и способов приготовления лечебных препаратов, с одной стороны, и сохранения латинских обозначений болезней и различных симптомов, с другой. Реципиентами подобных сборников могли быть лишь люди, владевшие в равной степени, как немецким языком, так и латынью. Историки медицины предполагают, что создание подобных частичных переводов было продиктовано ситуацией лечебных практик в монастырях. Монахи, лечившие простых граждан, не владевших латынью, должны были пояснять способы лечения на родном языке. При этом названия заболеваний и симптоматика не должны были сообщаться больным [Verfasserlexikon, Bd. III, Sp. 568-570].

Первым лечебником, полностью переведенным на немецкий язык, является так называемый «Лечебник Гиппократа» ('Arzenîbuoch Ippokratis' XII в.). На латыни переданы лишь названия болезней, для лечения которых должны были применяться рецепты. В качестве способа организации знаний

и расположения материала в сборниках рецептов из двух вышеназванных лечебников используется упомянутая выше схема a capite ad calcem.

В конце XII в. начинают появляться произведения медицинской литературы, являющиеся результатом усвоения и переработки знаний из специальной литературы на латинском, греческом и арабском языках (в двух последних случаях речь идет о латинских переводах). Немецкоязычные авторы не обращаются к готовым латинским компиляциям, как в случае «Инсбрукского лечебника» и «Лечебника Гиппократа», но черпают знания непосредственно из источников и создают собственные компиляции на родном языке. Авторы используют, в основном, латинские тексты и переводы античных трактатов, созданные в медицинской школе Салерно.

В основе немецкого лечебника 'Bartholomäus', созданного анонимным компилятором в конце XII в., лежит собрание раннесредневековых рецептов. К другим источникам данного лечебника относится медицинский трактат 'Practica Bartholomaei' из Салерно. Автор немецкой компиляции использовал в названии имя из латинского источника. В XIII в. лечебник пользовался большой популярностью, о чем свидетельствует большое количество списков рукописи из различных областей Германии. Со временем авторы стали использовать в своих трактатах отдельные части лечебника. Отрывки «Бартоломеуса» встречаются в медицинских компиляциях XIV и XV вв. Таким образом, этот лечебник положил начало традиции «Streuüberlieferung» («частичное использование») в немецкой медицинской литературе Средневековья [Crossgrove 1994, 53].

3.3 Период расцвета (XIII - нач. XIV вв.)

Основным фактором, повлиявшим на развитие медицинской литературы на немецком языке в XIII в., явилась особая историческая ситуация в Германии этого периода. В немецких городах постепенно

складывалась система здравоохранения, основой для которой служило разделение профессий и областей деятельности [Völker 1967, 31-42]. В данной иерархии имелось несколько групп лиц, занимавшихся врачеванием, каждая из которых имела собственное профессиональное обозначение:

1) Наивысшую ступень иерархии занимал городской врач
(Stadtarzt), имевшийся в каждом городе, который, как и личные врачи князей
(Leibarzt), являлся выпускником университета и именовался doctor. Область
занятий городских врачей ограничивалась терапией.

2)                 Хирургическое   вмешательство   практиковали   Wundärzte   или
Schneidärzte (хирурги) и бывшие купальничие (Bader). Лишь некоторые из
хирургов имели университетское образование (причиной являлась высокая
стоимость обучения). Из-за высокого уровня конкуренции в городах хирурги
часто    специализировались    в    лечении    отдельных   заболеваний    (одни
занимались     лечением     переломов,     другие     лечили     грыжи,     третьи
специализировались в лечении глазных болезней и т.д.).

3) В XII в. в городах появились аптеки, которые содержались
аптекарями (Apotheker). Основным требованием к аптекарям являлось знание
латинского языка (они должны были окончить школу), так как для
изготовления лекарств в первую очередь было необходимо знать латынь.
Аптекарями не могли стать врачи и хирурги. Городские аптеки работали под
строгим надзором городского врача.

4) Лечением женщин, а также помощью при родах занимались
повивальные бабки (Hebammen). Они должны были быть замужем и иметь
собственных детей.

5) Среди лиц, занимавшихся лечением в средневековых городах,
имелись лица, не получившие должного образования, которых относили к
неквалифицированному контингенту. Это были странствующие врачи и
упоминавшиеся выше купальничие (Bader). Странствующими врачами
являлись беглые студенты, бывшие могильщики и палачи. Эти люди не

имели никакого отношения к медицинской науке. Профессия купальничего также не относилась к числу уважаемых занятий. Они содержали купальни, где наряду с обычными водными процедурами практиковались банки (Schröpfen) и кровопускание (Aderlassen). В основном, купальничими становились недоучившиеся студенты.

Ученые врачи, а также частично хирурги и аптекари вышли из среды клириков. С появлением городской системы здравоохранения медицинская традиция монастырей стала постепенно угасать. На смену монастырским лечебницам приходили городские больницы. Производство лекарственных средств перешло в руки аптекарей. Медицине требовались более образованные и квалифицированные специалисты.

Ученые врачи получали образование в университетах Болоньи, Монпелье и Салерно, где со второй половины XII в. медицина начала считаться равноправной академической дисциплиной, наряду с теологией и юриспруденцией [Crossgrove 1994, 58]. Однако количество ученых врачей еще долго оставалось ограниченным по сравнению с количеством практикующих врачей.

Именно ученые и практикующие врачи - doctores и Wundärzte - имели отношение к изучению и созданию медицинских текстов на немецком языке. Начало активной конкуренции между этими двумя группами явилось основным импульсом зарождения и расцвета немецкой медицинской литературы Средневековья.

Образ ученого врача в первую очередь связан с литературной и научной деятельностью. В одной из средневековых аллегорий врач описывается как человек с «книгой в руке», который «обучался семи свободным искусствам» и при лечении всегда должен придерживаться «учений, изложенных в книгах великих мастеров» [Völker 1967, 55]. Однако средневековый ученый врач является, в первую очередь, потребителем

изучаемых в данной работе медицинских текстов, то есть реципиентом. Его деятельность в качестве автора этих текстов опосредована. Он охотно делает заметки к латинским текстам на родном языке. В данном случае речь идет не только о глоссах и глоссариях, но и о комментирующих записях и частичных переводах [Crossgrove 1994, 9]. Необходимо отметить, что данные записи делались учеными врачами исключительно для личного использования. В их интересах было сохранение недоступности академических знаний, которая позволяла им поддерживать свой статус и особое место в городской иерархии.

На этом фоне в качестве первых авторов медицинских трактатов на немецком языке выступают практикующие врачи (Wundärzte), осознавшие в условиях жесткой конкуренции необходимость утверждения собственного статуса. Единственной возможностью противопоставить себя кругу ученых врачей (doctores) были закрепление и передача собственных знаний, полученных как из специальной литературы, так и в ходе практической деятельности, в письменной форме. При написании медицинских трактатов на родном языке они ориентировались на широкий круг своих коллег -практикующих врачей, не имевших доступа к латинским источникам или не знавших латыни. Именно необходимость приобщить последних к теоретическим и практическим знаниям привела к стремительному развитию медицинской литературы в обозначенный период (XIII-XIV вв.), в основе которого, в первую очередь лежало значительное расширение круга реципиентов. В качестве основополагающего сохранилось лишь ограничение по профессиональному признаку: реципиенты относились к группе врачей. Однако при этом важным стало снятие ограничения по признаку учености ~ неучености, что привело как к значительному увеличению авторского контингента, так и к расширению круга реципиентов медицинской литературы. Реципиенты не обязательно должны были владеть латынью, тогда как авторам необходимо было знание латинского языка для

использования в своих произведениях текстов латинских источников, которые они переводили на немецкий язык. Таким образом, в основе бурного развития медицинской литературы начиная с XIII в. лежал, в первую очередь, заинтересованность в доступе к специальным знаниям нового круга реципиентов - практикующих врачей. При этом они же выступали и в роли авторов медицинских произведений, создававших новые формы (см. ниже о компиляции) и использовавших соответствующие языковые средства (немецкий язык).

Процессы, зародившиеся в нач. XIII в., стали определяющими также для дальнейшего развития средневековой медицинской литературы: рост круга реципиентов, охватывающего все более широкие социальные слои, и их возраставший интерес к получению специальных знаний вели к расширению авторского контингента. При этом авторами также могли становиться люди различных профессиональных и социальных групп (например, служащие, составлявшие сборники по заказу - см. об этом ниже). Процесс популяризации научных знаний, легший в основу дальнейшего развития медицинской литературы, определял тематику, набор жанровых и языковых средств для создававшихся произведений.

На протяжении следующих трех столетий (XIII-XVI вв.) профессиональный признак постепенно теряет актуальность, так как в круг реципиентов стали включаться простые горожане, желавшие получить сведения по той или иной специальной теме. Во многих средневековых текстах в качестве заказчика указаны частные лица, для которых клирики или практикующие, имевшие доступ к латинским, а также появлявшимся немецким медицинским текстам, писали трактаты на интересовавшую заказчика тему [Crossgrove 1994, 10].

При создании медицинских текстов на родном языке авторы концентрировались не на форме, а на содержании текстов. Их задачей был выбор и аккумулированная передача самых важных сведений из латинских

источников. Сюда входят также латинские переводы медицинских трактатов на греческом и арабском языках. Данная цель определяла выбор средств при создании медицинских трактатов: единственным принципом, который авторы средневековых специальных текстов могли использовать для организации знаний в своих произведениях, был принцип компиляции, особенности которого будут описаны в третьей главе настоящего исследования.

Принцип компиляции активно использовался авторами медицинских текстов с момента зарождения жанров специальной литературы. Он применялся еще в египетских медицинских папирусах¹⁰. Данный принцип позволял авторам выбирать наиболее важные, на их взгляд, отрывки источников, обрабатывать полученные сведения при помощи адаптированной интерпретации, когда автор передавал содержание источника своими словами. При этом автор мог свободно совмещать части различных трактатов, менять местами части одного источника, а также дополнять их собственными комментариями, содержавшими полученные в ходе практической деятельности знания.

Среди жанров немецкой медицинской литературы периода расцвета на первый план выдвигаются уже зарекомендовавшие себя жанры лечебника и травника. Однако на фоне новых исторических обстоятельств развиваются новые направления медицинской литературы на немецком языке и возникают новые жанры, например, руководства по гигиене и правилам здорового образа жизни. Возрастающий интерес к другим областям медицины также является импульсом для дальнейшего развития жанровой в медицинской литературе. В XIII в. появляются первые ветеринарные лечебники на немецком языке.

¹⁰ См., например, Keil G. Papyrus Ebers // Nachrichtenblatt der Deutschen Gesellschaft für Geschichte der Medizin, Naturwissenschaft und Technik e.V., Jg. 53, 2003 (в печати).

47 Лечебники.

Первым примером лечебника нового типа, содержавшего концентрированные знания из латинских источников, был уже упомянутый выше «Бартоломеус». Его реципиентами являлись практикующие врачи, использовавшие лечебник в повседневной практике, о чем свидетельствует большое количество списков, а также использование его частей в позднейших медицинских компиляциях. Однако абсолютной вершиной жанра средневекового лечебника является лечебник Ортольфа Баварского ('Arzneibuch Ortolf s von Baierland', ок. 1280).

Автор называет себя в предисловии и дает обоснование для создания своего лечебника:

Der ewige got, sprichet Salomon in der prophecien, hot ertzneie beschaffen durch ir edelkeit vnd durch ir kraft, vnd der weise school sie niht ver smehen. Daz ertzneie edeler sei dann ander kvnst alle, saz sihet man wol. Wirt ain maister sich, daz in sein kvnst niht gehelfen mage, dar vmb gert er ertzneie, daz er seinen gesvnt behabe. Dar vmb wil ich maister ortolf, von pairlant geporn, ain artzzet in wirtzpurch ain tevtsch puch machen auz allen artzpuchen, die ich in latein ie ver nam¹¹.

Как говорил Соломон в пророчествах, вечный Бог создал врачевство во всем благородстве и силе, и мудрый не должен пренебрегать им. Вот пример тому, что медицина является более благородной наукой, чем все другие: если один из ученых заболеет, то в своем искусстве не обретет он помощи, и потому прибегает к медицине, которая может восстановить его здоровье.

¹¹ Текст приводится по изданию: Crossgrove W. Ein frühes Zeugnis für Ortolfs Arzneibuch. // Zeitschrift für deutsches Altertum, 108. - Stuttgart, 1979, S. 234-239.

Поэтому я, мастер Ортольф, рожденный в Баварии, врач из Вюрцбурга, хочу создать одну книгу на основании всех известных мне латинских лечебников.

В тексте лечебника наблюдается четкая структурированность композиционного построения: он состоит из трех книг, каждая из которых включает два трактата. Трактаты делятся на разделы, главы и параграфы. Основными темами, затронутыми Ортольфом, являются диагностика, прогностика, терапия и хирургия. В качестве источников автор использовал латинские трактаты из Салерно и латинские переводы арабских и античных медицинских произведений.

Лечебник Ортольфа Баварского представляет собой комплексное произведение немецкой медицинской литературы Средневековья, включающее переработанные сведения из большого числа латинских произведений. Автором впервые сформулирована цель написания произведения, заключающаяся в более широком распространении медицинских знаний в кругах практикующих врачей, а также осознанно выбран немецкий язык для обеспечения максимальной доступности своего произведения. При этом содержание лечебника сознательно подвергнуто четкому структурированию для наиболее легкого усвоения и закрепления материала. Автор впервые осознает себя творцом собственного произведения, не скрывая своей личности в тексте.

Травники.

В конце XII в. неизвестный компилятор создал немецкую обработку латинского травника 'Macer Floridus' (XI в.), включавшего сведения из поздних античных и раннесредневековых трактатов. Латинский «Мацер» был написан гекзаметром. Ранние рукописи включают около 50 глав, в каждой из

которых указывалось название растения, его основные свойства, а также возможности и способы его применения для лечения различных заболеваний. Подобный принцип организации знаний в травнике позволял позднейшим обработчикам и компиляторам дополнять изначальный текст дальнейшими главами. В издание XIX в. рукопись состоит из 77 глав¹².

Компилятор, переработавший латинский оригинал на немецком языке,
отказался от стихотворной формы в основном тексте трактата, сохранив ее
лишь в кратком вступлении, где он указывает в качестве цели создания
трактата заказ частного лица, а в качестве заказчика некую даму. Во
вступлении он также обосновывает отказ от рифмованной формы:
прозаический текст, по мнению исполнителя заказа, позволяет лучше
воспринимать смысл написанного [Verfasserlexikon, Bd. 5, 1109-1116]. Таким
образом, неизвестный автор немецкого «Мацера» постулирует один из
основных признаков специальной литературы, служащий основой оппозиции
«специальная литература ~ художественная, духовная и историческая
литература». Аккумулированное воспроизведение комплекса

естественнонаучных знаний в немецких компендиях¹³ не предполагало использование лирической или поэтической формы. Немецкие компиляторы должны были уделять основное внимание не форме латинских текстов и других источников, а их содержанию. «Немецкий язык, служивший до сих пор лишь для пояснения латинских текстов, приобретает в процессе создания подобных специальных текстов самостоятельную роль в качестве средства наиболее точной передачи знаний» [Crossgrove 1994, 54].

Часто, в качестве заказчика подобных сборников во вступлении указывалось частное лицо. Это может свидетельствовать о том, что к началу XIII в. в Германии образовалась группа читателей, не принадлежавших к

узкому кругу ученых и практикующих врачей, однако проявлявших интерес к специальной литературе. Эти лица должны были иметь, по крайней мере, школьное образование, так как они умели читать на родном языке. Их заинтересованность в доступе к содержанию произведениям специальной литературы на латыни была продиктована интересом к отраженным в них природным процессам и явлениям окружающего мира. Таким образом, круг реципиентов медицинской литературы еще раз значительно расширился, а ограничение по профессиональному признаку было упразднено: не обязательной стала принадлежность реципиентов к кругу практикующих врачей.

Руководства по гигиене и правилам здорового образа жизни.

В основе произведений о здоровом образе жизни лежит античное учение о привычных действиях, которые человек должен регулировать самостоятельно - res non naturales (воздух, питание, движение и покой, сон и пробуждение, физиологическое опустошение и наполнение, смена настроений) [Assion 1973, 139]. В условиях роста и развития городов, а также при возникновении первых эпидемий, подобные медицинские тексты приобретали особое значение.

В 1282 г. монахиня цистерцианского ордена Хильд егарда Хюрнхаймская (Hiltgart von Hürnheim) составила компиляцию на немецком языке одного из основных произведений о здоровом образе жизни «Тайная тайных» ('Secretum secretorum', X в.), которое изначально было написано на арабском языке, а затем переведено на латынь. Этот псевдо-аристотелевский трактат разделен на две части, первая из которых адресована правителям и князьям, вторая же обращена к обычным гражданам. Компиляция Хильдегарды Хюрнхаймской является ярким примером попытки адаптации латинского текста для представителей придворных кругов, поскольку она

была предназначена для родственников Хильдегарды при дворе императора. Таким образом, на примере компиляции Хильдегарды Хюрнхаймской можно сделать вывод о росте интереса к произведениям с медицинской тематикой в придворной среде, что привело к включению ее представителей в круг реципиентов медицинской литературы.

Ветеринарно-медицинская литература.

Ветеринарная традиция в средневековой Германии основывалась исключительно на практическом опыте. В деревнях для лечения животных использовали старинные методы, часто включавшие магический элемент (устные заговоры). В имениях князей существовала самостоятельная ветеринарная практика. Врачи исходили из собственного опыта, так как письменных академических источников по ветеринарии не существовало.

Во второй половине XIII в. был создан первый немецкий ветеринарный лечебник, содержавший практические рекомендации по лечению лошадей -лечебник Мастера Альбранта ('Meister Albrants Roßarzneibuch'). По сведениям из различных источников, Мастер Альбрант был конюшим при дворе императора Фридриха II или при дворе папы Клементия IV. Наиболее старые рукописи лечебника состоят из 36 указаний по лечению различных заболеваний лошадей, которые носят сугубо практический характер¹⁴. Лечебник Мастера Альбранта пользовался популярностью вплоть до XVIIIв., о чем свидетельствует наличие более 200 сохранившихся списков, многочисленных печатных изданий и переводов на другие языки.

¹⁴ См. издание наиболее старой сохранившейся рукописи и литературу в: Eis G. Meister Albrants Roßarzneibuch. Verzeichnis der Handschriften, Text der ältesten Fassung, Literaturverzeichnis. - Konstanz, 1960.

52 3.4 Дальнейшие тенденции развития (сер. XIV - к. XV вв.)

Литература о чуме.

На протяжении всего Средневековья чума принадлежала к реалиям человеческой жизни. Однако после эпидемии «черной смерти» (1347-1349), унесшей миллионы жизней в Европе, тема чумы стала неотъемлемой частью немецкой медицинской литературы, а посвященные ей произведения можно выделить в отдельный комплекс медицинских текстов на немецком языке.

Центром распространения первых текстов о чуме стала Прага - в те времена столица Германской империи, где в период эпидемии «черной смерти» правил Карл IV. Одним из первых текстов о чуме была анонимная компиляция 'Der Sinn der höchsten Meister von Paris' («Мнение именитых парижских ученых», ок. 1350 г.), основанная на указе медицинского факультета Парижского университета 1348 г. Немецкий текст состоит, в основном, из рецептов для приготовления компрессов и мазей, указаний по кровопусканию, а также рекомендаций общего характера¹⁵. Другим произведением о чуме, пользовавшимся большой популярностью, стало «Письмо о чуме для госпожи из Плауена», описывающее различные способы кровопускания и адресованное жене наместника в Плауене, которая, очевидно, заказала анонимному автору написание текста на интересующую ее тему¹⁶. Оба текста получили в XV в. широкое распространение на всей территории Германии, о чем свидетельствует большое количество копий, а также часто встречающиеся в других медицинских компиляциях отрывки из обоих произведений о чуме.

¹⁵См. подробнее Gräter V. Der Sinn der höchsten Meister von Paris. Studien zur Überlieferung
und Gestaltenwandel. - Bonn, 1974.

¹⁶ См. подробнее Franke H.-P. Der Pest-'Brief an die Frau von Plauen'. Studien zu
Überlieferung und Gestaltwandel. - Pattensen/Han., 1977.

53 Медицинские трактаты.

Медицинские компиляции XV в. отличаются тем, что их авторы привлекают для создания своих произведений все большее количество источников. Помимо латинских произведений, в распоряжении компиляторов находятся немецкие тексты XII-XIII вв., успевшие получить большое распространение и завоевать популярность среди практикующих врачей. Кроме того, авторы активно использовали знания, полученные в ходе практической деятельности, в качестве источника для своих произведений.

Наиболее интересным примером подобной компиляции является трактат «Хирургия» Петра Ульмского ('Chirurgia' Peters von Ulm, ок. 1425 г.). Несмотря на то, что хирургическое вмешательство на протяжении всего Средневековья являлось приоритетом практикующих врачей, в медицинской школе Салерно параллельно развивалось направление академической хирургии, основывавшейся на сведениях из раннесредневековых латинских и арабских источников¹⁷. В Салерно были созданы академические труды по хирургии на латинском языке. Среди авторов хирургических трактатов -Ланфранк Миланский и Гай де Шульяк, личный врач трех пап. Петр Ульмский, получивший образование в качестве практикующего врача, был сначала городским врачом в Ульме, а затем врачом при дворе пфальцграфа Людвига III в Гейдельберге. В качестве источников для своей «Хирургии» Петр использовал, наряду с вышеупомянутыми салернскими академическими трактатами по хирургии, немецкие медицинские компиляции, в том числе «Бартоломеуса» и лечебник Ортольфа Баварского. Таким образом, трактат Петра Ульмского представляет собой компиляцию, где наряду с латинскими источниками, использовались немецкие произведения, в отличие от более

¹⁷ Об истории хирургии см.: Lexikon des Mittelalters, Bd. 1. - München, Zürich, 1983, S. 1485-1859.

ранних компиляций, основывавшихся исключительно на латинских источниках и переводах.

'Buch von Menschen, Tier und Garten'.

Примером компиляции, в основе которой лежат только немецкие произведения, является «Книга о человеке, животных и саде». Так, в позднем Средневековье назывались сборники, создававшиеся для использования в частном хозяйстве. В качестве источников для создания данных сборников используются переработанные старые трактаты. Наиболее часто в их составе встречаются выдержки из произведений Готфрида Франкского, лечебника Ортольфа Баварского и «Мацера», а также отрывки различных сборников рецептов и лечебника Мастера Альбранта [Crossgrove 1994, 117]. Таким образом, речь идет о сборниках, включающих более ранние произведения, созданные на немецком языке. Подобные сборники создавались для использования широкими кругами реципиентов, стремившихся получить общую информацию по ведению домашнего хозяйства [Riha 1992, 262]. Данные сборники отличались бытовым характером, а их тематика не ограничивалась строго медициной.

Московский фрагмент, о котором пойдет речь в следующей главе, относится к данному типу немецких медицинских компиляций.

Выводы.

Анализ процесса развития немецкой медицинской литературы Средневековья позволил установить, что основным аспектом, влиявшим на определение тематики и выбор языковых и жанровых средств при создании медицинских произведений, являлся прагматический аспект, в основе которого лежали взаимоотношения между автором и реципиентом. При этом

определяющим являлся спрос различных групп реципиентов на получение научных знаний. На протяжении всего периода развития средневековой немецкой медицинской литературы с VIII по XVI вв. к кругу реципиентов подключались новые группы из более широких социальных и профессиональных слоев. Если в начале развития реципиентами являлись лишь ученые медики, которые, выступая одновременно и авторами медицинской литературы, переводили научные латинские тексты и делали в них пометы на родном языке для более эффективного усвоения материала, то на этапе расцвета средневековой медицинской литературы круг реципиентов значительно расширился, включив практикующих врачей, не имевших доступ к латинским источникам. Таким образом, перед авторами, являвшимися также практикующими врачами, которые, однако, хорошо ориентировались в корпусе латинских научных текстов и были заинтересованы в распространении заключенных в них знаний с целью утверждения статуса практикующих врачей по отношению к ученым медикам, на данном этапе стояла задача передачи содержания латинских источников доступными средствами (немецкий язык, принцип компиляции, структурированное композиционное членение). На дальнейших этапах развития круг реципиентов продолжал расширяться, включая все более широкие массы читателей (горожане, землевладельцы). При этом авторами могли быть образованные горожане и служащие, стремившиеся создать обширные справочные пособия по ведению домашнего хозяйства, содержавшие знания не только по медицине ('Buch von Menschen, Tier und Garten').

Таким образом, процесс популяризации научных знаний тесно связан с процессом развития средневековой немецкой медицинской литературы.

ГЛАВА II. Московский медицинский фрагмент:

палеографический, лингвистический и текстологический анализ.

Фрагмент немецкого рукописного лечебника хранится в собрании рукописей Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова; он принадлежит к «Коллекции документов Густава Шмидта» (Научная библиотека МГУ им. М. В. Ломоносова, ОРКиР, Фонд №40, оп. 1, ед. хр. 49), впервые систематизированной лишь в конце 1990-х гг. Е. Р. Сквайрс и Н. А. Ганиной [Сквайрс, Ганина 2004]

В своих исследованиях, посвященных истории собрания рукописей гальберштадтской соборной гимназии, Е. Р. Сквайрс следующим образом описывает его структуру [Сквайрс 2000]:

Основную часть рукописного собрания составляли обширные кодексы, перечисленные Г. Шмидтом в каталоге¹⁸ - всего 220 единиц -местонахождение которых не установлено. Вторую группу составляют фрагменты инкунабулов и палеотипов, а также фрагменты рукописей, извлеченные из переплетов книг и кодексов, из которых 15 приведены Г. Шмидтом в описи, следующей за каталогом [Schmidt 1881, 22-32]. Остальные фрагменты, которые не вошли в опубликованную часть описи, сопровождаются в ряде случаев заметками Г. Шмидта. Третья группа представляет собой коллекцию хорошо сохранившихся грамот (17 единиц хранения), снабженных кратким описанием и транслитерацией.

Четвертая группа состоит из фрагментов и других материалов, в том числе извлеченных из переплетов сильно загрязненных, поврежденных или мелких фрагментов, а также частей грамот на немецком и латинском языках, сохранившихся в виде «нарезки» узкими полосами. Они не сопровождаются

¹⁸ См. подробнее: Schmidt G., Die Handschriften der Gymnasial-Bibliothek (I) // Oster-Programm 1878. - Halberstadt, 1878, а также Die Handschriften der Gymnasial-Bibliothek (II) // Oster-Programm 1881.- Halberstadt, 1881.

заметками, не носят каких-либо помет, свидетельствующих об их изучении или систематизации в гальберштадтской библиотеке, не упоминаются ни в одной из описей Г. Шмидта и за редким исключением не были опубликованы [Сквайрс 2000, 53].

Фрагмент немецкого рукописного лечебника относится к четвертой группе и, несмотря на хорошую сохранность, не был включен в каталог Г.Шмидта; не обнаружено и его транскрипций или каких-либо материалов, говорящих о том, что исследователь изучал эту рукопись или вообще знал о ней. Транскрипция, издание, включающее атрибуцию и датировку, а также перевод Московского фрагмента на русский язык впервые выполнены в рамках настоящего исследования¹⁹.

1. Описание рукописи.

(Факсимильное изображение рукописи Московского фрагмента приводится в Приложении I).

Текст фрагмента написан на двух листах бумаги (= один двойной лист) размером 200 х 135-143 мм (л. 1) и 200-203 х 145-152 мм (л. 2). Данный лист, по всей видимости, являлся частью книги, так как видны следы сгиба и прошивки. Правый край первого листа обрезан под углом (срез увеличивается сверху вниз), утрачено, соответственно, от 0 до 15 мм текста (+ ок. 15 мм правого поля).

На бумаге имеется водяной знак «Tête de boeuf»: изображение головы быка с удлиненным основанием (Ochsenkopfwasserzeichen). В наиболее авторитетных собраниях водяных знаков с изображением головы быка Брике [Briquet 1968] и Пикара [Piccard 1966] полностью совпадающих изображений

¹⁹ См. первая публикация памятника в: Морозова П.В. Немецкий рукописный лечебник XV в. //Вестник Московского Университета. Сер. 9. Филология. 2003. №4, с. 71-88.

не обнаружено, что затрудняет точную датировку рукописи, однако на основании общих данных можно сделать некоторые выводы. В Германии водяной знак с изображением головы быка получил распространение, начиная с конца XIV в. (по Пикару - после 1369 г.), что позволяет датировать рукопись Московского фрагмента временем не ранее конца XIV - нач. XV в. (см. также далее о типе письма). Водяные знаки с изображением головы быка отличались большим разнообразием и часто сопровождались различными элементами: змеей, звездой, цветком, крестом, короной, гербом или монограммой. Однако к наиболее ранним относятся те изображения (как и водяной знак на бумаге Московского фрагмента), которые не сопровождались дополнительными деталями, что позволяет ограничить датировку Московского фрагмента серединой XV в.

Текст располагается на обеих сторонах обоих листов: [1лиц.], [1об.], [2лиц.], [2об.]. Возможно, изначально они являлись первым и последним листами рукописи или тетради кодекса. На [2лиц.] следует продолжение текста с середины предложения, по содержанию не связанное с текстом на [1об.]. Утерянная средняя часть, очевидно, была вшита, о чем свидетельствуют следы от прошивки бумаги на сгибе листа.

Текст написан коричневыми чернилами одной рукой. Тип письма -бастарда, которая начала употребляться в Германии с конца XIV в. и стала пользоваться особой популярностью в XV веке [Schneider 1999, 65-78; Crous/Kirchner 1928, 22]. Письмо мягкое (линии букв написаны достаточно жирно).

Бумага разлинована тонкими вертикальными и горизонтальными линиями, образующими, во-первых, «рамку» для текста на каждом листе (размер полей колеблется от 5 до 17 мм), во-вторых, отделяющими (двумя горизонтальными линиями) прозаический текст от стихотворного на первом листе [1лиц.], и в-третьих, разделяющими собственно стихотворный текст (двумя вертикальными линиями) на два столбца на листах [1лиц.] и [1об.].

По всей видимости, бумага была разлинована до нанесения текста, о чем свидетельствует нарушение при написании текста полей, отделенных линиями. Из этого можно заключить, что писавший имел перед глазами образец, с которого был списан данный текст. Дополнительным свидетельством этому может также служить то, что там, где места было недостаточно, писец уменьшает размер букв и «уплотняет» почерк, а последние слова или слоги строчек, которые не умещались в строку, он пишет под последним словом на уровне следующей строки, отделяя их линией и относя, таким образом, к одной строке (это касается не только стихотворной части отрывка, где подобный перенос может быть объяснен стремлением автора или переписчика отразить последовательность рифм, но и прозаической части рукописи, где такой перенос встречается в середине листа [2об.][151]²⁰.

Особое внимание при исследовании палеографических особенностей рукописи было уделено внешнему виду рукописи. Лечебник написан небрежным почерком. Наблюдается частое изменение размера букв. Текст не был разделен переписчиком на главы и изобилует помарками и исправлениями. Из этого можно сделать вывод, что данный лечебник носил бытовой характер и, скорее всего, предназначался для частного использования.

2. Текст Московского фрагмента. 2.1 Общие принципы издания.

При транскрипции текста Московского фрагмента были использованы следующие принципы: 1) текст передан в полном соответствии с

²⁰ В квадратных скобках здесь и далее указаны строки в соответствии с нумерацией в тексте.

оригиналом; заглавные буквы выделены на основании размера и начертания (например, в случае d: соотношение 3,5 : 5 мм.); 2) сокращения (назализации, контракции и суспенсии) раскрыты и переданы курсивом; 3) в угловых скобках переданы дополненные места в поврежденном или утраченном тексте; 4) в аппарате в квадратных скобках указаны номера строк и приведены палеографические особенности рукописи (повреждения текста, исправления, повторные написания и др.).

В ходе работы над фрагментом рукописи и над его транскрипцией необходимо было отразить основные различия в написании некоторых графем с целью передачи всех графических особенностей текста, а также сохранить последовательность строк оригинала, что было отражено при помощи нумерации строк. Необходимо отметить, что для лучшего понимания текста, при переводе на русский язык он был разделен на части в соответствии с содержанием, а стихотворная часть представлена в виде отдельных строф.

На первом этапе работы над рукописью, заключавшемся в идентификации почерка, общем рассмотрении текста, сличении отдельных знаков, способа их соединения в словах, способов сокращения и переноса слов, выяснилось, как уже было сказано выше, что весь текст данного фрагмента написан одним человеком.

На втором этапе следовало определение черт, характерных для данного почерка:

1) Заглавные буквы: при сравнении написания d в Dysze и в dye
«эта» и опред. арт. ж. р. [2лиц. 105, 111] становятся очевидными различия в
размере (5 мм : 3 мм) и форме начальных букв (выносная у D примерно в 2
раза больше по ширине, чем у d и выступает за букву, для нижней части D
характерно «заостренное» написание, в отличие от «округлого» у d).

2) Перенос слов: простой перенос обозначается с помощью
специального значка (=): сравни wanne «когда» [2лиц., 107-108]; если перенос

осуществляется под последним словом в конец следующей строки по причине отсутствия места, он обозначается двумя способами: если переносилось целое слово или несколько слов, то они писались в конце следующей строки под последним словом предыдущей строки и отделялись с помощью отграничивающей линии: ср. touffe «крещение» [1об. 44]; если переносилась только часть слова, перенос обозначался с помощью специального значка (=) в сочетании с отграничивающей линией: ср. sippeschaft «родство» [1об. 51].

3)Сокращения(в транскрипции выделены курсивом): в рукописи Московского фрагмента используются три вида сокращений:

а) назализации, обозначающие сокращенные сонорные m, n;

б) различные виды контракций (сокращение до нескольких букв внутри
слова);

в) суспенсии (сокращение до нескольких букв на конце слова).
Назализация представляет собой в различных случаях разновидность

контракции или суспенсии, так как в некоторых словах назализация передает п и m в середине слова (сравни hundes «собачий» [1лиц., 13], а в других случаях - в конце слова (сравни gloubyn «верой» тв. п. [1об., 74]. В случае использования назализации в середине слова она передается в рукописи в виде горизонтальной линии над словом в месте сокращения. В случае использования назализации в конце слова она передается с помощью такой же горизонтальной линии или «хвостика» у последней перед сокращением буквы.

Контракции передаются в рукописи различными способами: в некоторых словах, как правило, в случае сокращения одной буквы, контракция передается посредством написания выпущенной буквы над словом в месте сокращения (сравни о в getogen «длилось» [1лиц., 19]); в других случаях, как правило, при сокращении нескольких букв подряд контракция передается при помощи специальных значков. Так, в тексте

Московского фрагмента встречается специальное обозначение для выпущенного слога er в виде крючка над местом (сравни в werden «станут» [2лиц., 127]).

Контракция iesus xps «Иисус Христос» унаследована в немецких рукописях из греческой традиции через латинскую. В латинской традиции данная контракция относилась к группе так называемых «nomina sacra», под которыми исследователи понимают контрагированные священные слова, писавшиеся в оригинальных текстах без специального знака для обозначения сокращения. Всего подобных слов выделяют около одиннадцати. А. Д. Люблинская отмечает, что черта над такими сокращениями в качестве обозначения контракции ставилась только переписчиками текстов [Люблинская 1969, 40-42].

Специальное обозначение для сокращения et cetera «и так далее» также унаследовано из латинской традиции и обозначается в рукописи Московского фрагмента при помощи значка, напоминающего сочетание первых трех букв слова etc (ср., например, [1лиц., 6, 12 14 и далее]).

Суспенсии передаются в рукописи Московского фрагмента, как правило, при помощи специальных значков: например, суспенсия -er передается, как и в случае аналогичной контракции (см. выше), в виде крючка в конце слова (ср. blater «пустула» [2лиц., 121], peter «(апостол) Петр»[1об., 72]). В Московском фрагменте встречается также суспенсия, передающаяся при помощи вынесения сокращенной буквы наверх на конце слова (например, t в ауслауте в sterbt «умрет» [2лиц., 135].

Союз u n d: черту над n можно трактовать как обозначение суспенсии de или d, так как в тексте встречаются оба несокращенных варианта: wnde [2лиц., 136; 2об., 139] и wnd [2лиц., 103]. Некоторые исследователи, занимающиеся изданием рукописей, в подобных случаях традиционно расшифровывают этот союз как vnde (wnde, unde), или

ориентируются на наиболее часто встречающийся в тексте вариант полного написания [Temmen 1998, 45].

Работая над расшифровкой и конъектурой рукописного текста, то есть исправлением или восстановлением испорченного фрагмента или расшифровкой текста, не подлежащего прочтению, исследователи часто сталкиваются с проблемой обозначения внесенных ими дополнений в текст оригинала. Как в отечественной, так и в западной палеографической традиции существует несколько способов обозначения таких дополнений. Расшифрованные или дополненные фрагменты текста, а также раскрытые сокращения могут обозначаться посредством: 1) заключения в круглые ( ) или угловые < >, 2) выделения в тексте курсивом, 3) описания в комментарии, вынесенном в аппарат (в этом случае дополненные места не вставляются в текст оригинала, а печатаются в аппарате и выделяются курсивом или заключаются в кавычки и сопровождаются комментарием).

Наиболее удобным является вариант комбинированного использования различных обозначений, который был применен в транскрипции текста Московского фрагмента. В этом случае раскрытые сокращения выделяются курсивом, дополненные фрагменты текста на месте утрат и повреждений заключаются в угловые скобки, при этом в комментариях, вынесенных в примечания аппарата, приводятся сведения о степени сохранности слов (в случае частичной утраты текста), об исправлениях и ошибках, допущенных переписчиком, а также возможные варианты прочтения. Номера примечаний в аппарате заключены в квадратные скобки и соответствуют номерам строк в тексте.

4) У м л а у т. Как и во многих рукописях позднего Средневековья, в Московском фрагменте практически отсутствует обозначение умлаута. Исключение составляет умлаут /а/ и /о/ в формах множественного числа существительных и степеней сравнения прилагательных, регулярно передававшийся в рукописях с помощью графемы /е/ (сравни sleffet «спит» (2

л. ед.ч.) [2об., 143], der hoeste «наивысший, величайший» (превосх. ст.) [1об., 56], krefte «силы» (мн. ч.) [1об., 44]).

5)Графема/i/:в памятниках средненемецкой группы диалектов часто наблюдается использование графемы /i/ для обозначения редуцированного гласного [_] в безударных позициях [Paul 1953, 84; Gutjahr 1910, 121]. В рукописи Московского фрагмента встретились следующие случаи: yrgebe «предался» [1об., 82] (ср. свн. er-gëben «предаться»), leztin «последнем» [1лиц., 24], lebin [1об., 95], mines lebins «моей жизни» [2об., 94] (ср. свн. lëben «жизнь»), czwenczigestyn «двадцатый» [2лиц., 141] наряду с вариантами написания czwenczigesten [2лиц., 126], czwenczigestigen [2лиц., 137], gloubyn «веры» (р. п.) [1об., 74] (ср. свн. ge-loube, gloube «вера»), gestorbyn «умер» [1об., 77] (ср. свн. stërben, gestorben «умирать»). Наряду с использованием графемы /i/ некоторых словах Московского фрагмента редуцированный гласный [_] в предударном и конечном слогах передается также при помощи графемы /е/: например, enthoupte «обезглавить» [1об., 80] (ср. свн. ent-houbeten, enthoupten, entheubten), gluwenden «раскаленным» [1лиц., 8] (ср. свн. glüende), wunden «раны» [1лиц., 10 и др] (ср. свн. wunde «рана»).

6) Графема /r/: в тексте Московского фрагмента встречаются два варианта написания данной графемы: 1) обычное написание, соответствующее современному (например, wider «против» [1лиц., 7]); 2) вариант графемы /r/, напоминающий цифру «2», встречающийся в рукописи Московского фрагмента дважды после о вforste «князь, владыка» [1лиц., 34; 1об., 42]21 . От передачи второго варианта графемы решено было отказаться при транскрипции рукописи Московского фрагмента, так как различение обоих графических вариантов не осуществляет смыслоразличительной

²¹ Всего слово forste встречается в тексте Московского фрагмента пять раз, однако в остальных трех случаях переписчик использовал обычную графему /r/ [1об., 60, 66, 72].

функции. Таким образом, оба варианта обозначены в транскрипции Московского фрагмента одной обычной графемой /r/.

7)         Графемы      /k/, /c/, /ck/. Н. И. Филичева отмечает, что в
средневерхненемецкий период буквы /k/ и /с/ обозначали одну фонему,
однако /k/ писалось обычно в начале слога или слова, а /с/ в конце. В
удвоении   писалось   /сk/   [Филичева   1959,   160].   В   тексте   Московского
фрагмента встречаются следующие варианты использования данных графем:
1) графема /k/ в анлауте в позиции перед гласным (ср. konst «знание,
искусство» [2лиц., 105], kennen «знать» [2лиц., 108], erkennen «узнавать»
[2об., 158], kinnen «подбородок» [2лиц., 115]; 2) в позиции перед сонорным
(ср. krefte «силы» [1об., 44]; 3) в инлауте встречаются вариант написания с /k/
и /ck/ (ср. Нпкеп «левым» [2лиц., 135], а также Нпскеп [2лиц., 111]); 4) графема
/с/ используется в анлауте в позиции перед сонорным (ср. craft «сила» [1об.,
50], crvcze (crucze) «крест» [1об., 77, 83], crist «Христос» [1об., 93]; 5)
графема /с/ используется в инлауте   (ср.   на конце основы в wiliclich
«добровольно» [1об., 59]; 6) графема /ck/ используется в инлауте и ауслауте
(ср. Нпскеп «левым» [2лиц., 111], dicke «часто» [1лиц., 15], werck «компресс»
[1лиц., 15].

8)         Графемы    /w/, /v/, /u/, /f/. Употребление различных вариантов
графем для обозначения одного звука, являющееся одной из характерных
особенностей графематического облика средневековых немецких рукописей,
было обусловлено тем, что в начале Средневековья писцы были вынуждены
передавать   немецкие   звуки   буквами   латинского   алфавита.   При   этом
некоторые латинские графемы не находили употребления при передаче
немецких    текстов,    а    для    некоторых    немецких    звуков,    например,
полугласных,    умлаута,    аффрикат,    не    находилось    соответствующих
обозначений. Так, вплоть до XVI в. одинаково часто используются графемы

/u/ и /v/ для обозначения немецкого гласного /u/22 (v изначально лишь графический вариант u). Общих правил для употребления данных графем не существовало, поэтому каждый переписчик по-своему передавал немецкие звуки на письме [Mettke 2000, 29].

В транскрипции Московского фрагмента были отражены различные варианты графем /w/, /v/, /u/ и /f/, передающие различные немецкие звуки в зависимости от позиции в слове, в соответствии с их употреблением в рукописи:

• Графема /w/ в анлауте передает: 1) звонкий спирант в позиции перед гласным (ср. wider «против» [1лиц., 7], wunden «раны» мн. ч. [1лиц., 10, 14], werck «компресс» [1лиц., 15], wache «бодрствую» [1лиц., 38], wolde wachsen «будет увеличиваться» [2лиц., 104], wanne «когда» [2лиц., 107], wolf «волчанка» (болезнь) [2об., 166]); 2) глухой спирант в позиции перед гласным (сравни wuz «нога» [1лиц., 14], wallen wewen «падучая, эпилепсия» [2об., 167]). Использование графемы /w/ для передачи глухого спиранта [f] являлось специфической особенностью баварского варианта письменного языка в средневековый период и может свидетельствовать о наличии соответствующего влияния в рукописи Московского фрагмента. Однако нельзя исключить и другой возможности: данное явление может быть обусловлено влиянием соседних слов в строках рукописи, в которых графема /w/ используется в ее обычной функции для обозначения звонкого спиранта в анлауте в позиции перед гласным (ср. vf den wuz in dye wunden [1лиц., 14] и wallen wewen [2об., 167]; 3) гласный в позиции перед носовыми (ср. wmme «вокруг» [1лиц., 10], wnreyne «грязный, испорченный» [2об., 156] наряду с вариантом vnreynen [2об, 169]), wnsinnych «сумасшедший» [2об., 168], wnde «и»

²² Графема /v/ является графическим вариантом графемы /u/.

союз [1лиц., 8 и далее] наряду с вариантом vnde [1лиц., 25], который встречается в тексте Московского фрагмента один раз); wunder «под» [1лиц., 17] наряду с вариантом vnder [2об., 152]. В инлауте графема /w/ передает звонкий спирант в интервокальной позиции (ср. gluwenden «раскаленным» [1лиц., 8], sewe «посыпать» [1лиц., 14], wallen wewen «падучая, эпилепсия» (ср. свн. wêhe, свн. снн. wêwe «болезнь, боль») [2об., 167]).

• Графема /u/ в инлауте и ауслауте передает гласный (ср.
sunden «грехами» [1лиц., 32], czuch «провести, дотронуться» [1лиц., 8],
du личн. мест. 2 лиц. ед. ч. [1об., 82]), а также полугласный (ср. sueiz
«пот» [2лиц., 116], quam «пришел, настал» [2лиц., 114 и др.]).

• Графема /v/ встречается в рукописи Московского
фрагмента только в анлауте и является: 1) вариантом графемы /u/,
передающим гласный в позиции перед n (ср. vngloubigen
«неверующих» [1об., 79], vnreynen «нечистый» [2об., 169], vnder « под»
[2об., 152] наряду с вариантом wnder [1лиц., 17]), 2) вариантом графемы
/f/, передающим глухой спирант в позиции перед гласным (ср. vaz
«сосуд» [1об., 78], vierden «четвертый» [2лиц., 130], vel «много» [2об.,
157] наряду с вариантом fiele [2об., 166]).

•                     Графема /f/ в анлауте в позициях перед гласными и
сонорными, инлауте и ауслауте передает глухой спирант (ср. forste
«князь,   владыка»   [1лиц.,   34;    1об.,   42,   60,   66,   72]   наряду   с
представленным в рукописи один раз вариантом написания vorste [1об.,
81]), frouden «радости» [1об., 98], funften «пятый» [2лиц., 134], touffe
«крещение» [1лиц., 30 и др.], vf(f) «на» [1лиц., 11, 14, 15 и др.]. Н.И.
Филичева высказывает предположение, что «в начале среднего периода
/f/ и /v/ обозначали разные звуки:   /f/ - глухой,   /v/ - звонкий
фрикативный, на что указывают различия в написании. /v/ писалось

преимущественно в начале слова и слога перед гласным или в интервокальном положении, а также перед плавными /r/, /l/, в остальных же случаях писалось, как правило, /f/ … Однако при чтении текстов эта разница обычно не соблюдается» [Филичева 1959, 160]. Приведенные выше примеры с вариантами двух различных графем /f/ и /v/ в одинаковых позициях в слове (сравни vel /fiele и forste / vorste), а также слова frouden, funften, touffe, в которых графема /f/ встречается в анлауте и в интервокальной позиции, не подтверждают это предположение в случае рукописи Московского фрагмента.

9) Графема /b/. В рукописи Московского фрагмента встречается
вариант использования графемы /b/ для обозначения звонкого спиранта в
анлауте в препозиции перед гласным в слове bider «снова, вновь» [1лиц., 20],
являвшийся специфической особенностью письменного языкового варианта
на территории Баварии в средневековый период, что может
свидетельствовать о наличии соответствующего влияния в рукописи
Московского фрагмента [Ising 1968, T. I, 48; Vaňková 2004, 83]. Наряду с
этим толкованием, возможно рассмотрение данного слова как сокращенного
варианта свн. biderbe > bider со значением «тщательно», что, однако, менее
вероятно в контексте фрагмента Московской рукописи, где встречается
данное слово.

10) Г р а ф е м ы /i/ и /y/. В рукописи Московского фрагмента
встречаются следующие варианты написания: mir / myr дат. п. личн. мест. 1
лиц. ед. ч. [1об., 69 и 1об., 84]; in / yn/ (наряду со средненемецким вариантом
en) вин. п. личн. мест. 3 лиц. м. р. ед. ч. [2лиц., 133 и др.; 2лиц., 114 и др.; 1об.,
84]; sichen /sychen «больной» (наряду со средненемецким вариантом sechen)
[2лиц., 110 и др.; 2лиц., 135 и др.; 2лиц., 108]; lincken /lynken «левый» [2лиц.,
111; 125]; wiliclich «добровольно», iemerlich «мучительный» и wnsinnych
«сумасшедший» [1об., 59, 64; 2об., 168]; опред. арт. die /dye [1лиц., 8 и др.;
1об., 50 и др.]; предлог mit /myt [1об., 51; 1лиц., 13, 2об., 161]. Эти варианты

были последовательно отражены в транскрипции рукописи Московского фрагмента.

Графема /y/ употребляется в рукописи Московского фрагмента в формах неопределенного артикля eyn [1лиц., 8 и др.] и преобладает в формах определенного артикля dye (8 случаев из 12), а также в дифтонгах (ср. reyne «чистый» [1об., 68], geheyle «излечится» [1лиц., 16], vischleyche «место, где рыбы мечут икру»23 [1лиц., 17], beynen «ногах» [2об., 166] и в формах притяжат. мест. 1 л. ед. ч. myn [1лиц., 24, 29; 1об., 96], myne [1лиц., 23], mynes [1об., 94], myner [1лиц., 40].

11)Графемы /ſ/ («длинное» /s/), «прикрытое» /s/, напоминающее своей формой цифру «8», графема /z/ с «хвостиком», сочетания /ſz/, /cz/.

При анализе встречающихся в тексте Московского фрагмента вариантов графем за основу был принят этимологический принцип: графемы были разделены, с одной стороны, на те, которые использовались для передачи этимологического /*s/, а с другой стороны, на те, которые использовались для передачи этимологического /*t/.

Для обозначения этимологического /*s/ использовались: 1) в анлауте и инлауте - /ſ/ (с. ſalz «соль» [1лиц., 11], ſunde «грех» [1лиц., 32], yſen «железо» [1лиц., 8]); 2) в инлауте использовалась также графема /z/ (ср. в усилении alzo [1лиц., 15 и др.]); 3) в ауслауте использовалось «прикрытое» латинское /s/ (ср. форма опред. арт. в род. п. des [1лиц., 9 и др.], wetages «болезни» [1лиц., 9], gatis «бога» [1об., 81] и многих других словах. Использование «прикрытого» латинского /s/ может ассоциироваться с окончанием ед. ч. род. п. м. р. и ср. р., где оно преимущественно встречается. Однако наличие в тексте Московского фрагмента вариантов написания gatſ [1об., 57] с «длинным» /ſ/ и безличного местоимения es c «прикрытым» /s/, а также по результатам сравнения с некоторыми другими памятниками, где в окончании ед. ч. род. п.

См. комментарий в разделе 3 «Состав сборника».

м. р. и ср. р. встречаются и та и другая графемы, не позволяют однозначно утверждать, что для передачи окончания ед. ч. род. п. м. р. и ср. р. использовалась исключительно латинская «прикрытая» графема /s/.

Для обозначения этимологического /*t/ в рукописи Московского фрагмента использовались следующие графемы: 1) в анлауте использовалась двойная графема /cz/ для передачи аффрикаты /ts/ (ср. czart «всемилостивый» [1лиц., 29], czu «к» [2об., 147, 157], czid «время» [1лиц., 39]; 2) в инлауте использовалась двойная графема /ſz/ (сравни eſzen «есть» [2об., 147], geſzen «съел» [2об., 157], которую можно рассматривать как лигатуру, то есть написание двух или нескольких букв одним письменным знаком; в инлауте использовалась также двойная графема /zz/ для передачи глухого фрикативного согласного (ср. wazzer «вода» [1лиц., 17]); 3) в ауслауте использовалась двойная графема /cz/ для передачи аффрикаты (ср. salcz «соль» [1лиц., 11], smalcz «сало» [1лиц., 18], а также графема /z/ для передачи глухого фрикативного согласного (ср. biz «до, до тех пор» [1лиц., 15], daz «что» [1лиц., 15 и др.], ez «это» [1лиц., 20 и др.], при этом в рукописи Московского фрагмента в одном случае было использовано «прикрытое» /s/ для передачи глухого фрикативного согласного в форме безличного местоимения es [1лиц., 19]).

Из вышеперечисленных в транскрипции Московского фрагмента были использованы следующие графемы: 1) графема /z/ для передачи /z/ с «хвостиком» как отдельно, так и в сочетаниях с /ſ/ и /с/; 2) графемы /ſ/ («длинное» /s/), «прикрытое» /s/, напоминающее своей формой цифру «8» в издании Московского фрагмента не различаются и передаются графемой /s/, так как прослеживается достаточно точная дистрибуция вариантов этих графем в тексте рукописи: /ſ/ («длинное» /s/) встречается в анлауте и инлауте, тогда как «прикрытое» /s/ наблюдается только в ауслауте; исключение составляет вариант написания gatſ форма род. п. существительного «Бог» [1 об., 57].

Wnde in dem magen dem salman helfen myt tranke der weder gabe et cetera

Dysze suche wnde disze lute sal man fleon wan sye komen gerne von eynem menschen an daz andere

165. alze de sucht oder die sere hosten oder die den

wolf an dem beynen haben oder fiele wunden wnde Dem wallen wewen haben oder dem die ougen we thun wnde dye wnsⁱnnych synt Daz kumt von gestancke wnde von vnreynem angesichte wnde

170. von bosen broden der von dem menschen get et cetera²⁴

²⁴ Аппарат:

[13] в spensgrune r сохранилось наполовину, u написано над gr

[14] после in зачеркнуто

[16] после ez зачекнуто

[17] r в wazzer сохранилось на 1/3

[19] о в getogen написано над t; на месте so sal дырка, обе s сохранились на 1/3; св nach

сохранилось наполовину

[30] befaln исправлено дважды (зачеркнуто bewaln, befoln) [40]fв henefart сохранилось наполовину [41] текст сильно поврежден

[44] touffe перенесено в конец строки 45 и отделено линией [51] aft в schaft перенесено в конец строки 52 и отделено линией [60] слово mich восстановлено по анологии с текстом строки 81, после m нет значка для

переноса: возможно, ich недописано или перенесено в начало строки 61 и утрачено [61] в bartholomy на месте olom - дырка, h сохран. наполовину; [63] dich перенесено в конец строки 64 и отделено линией [79] haz написано дважды друг над другом (верхний вариант уточняет нижний) [82] liclich в williclich перенесено в конец строки 83 [97] после by зачеркнуто ba или bo [103] перед der зачеркнуто d [104] повторяется eyter из конца сторки 103

[111] c в Нпскеп написано над n, справа на поле еще раз вынесено Нпскеп (уточнение) [138] e в schwarze написано над z [146] перед wyz зачеркнуто swarz

[151] tage etcetera перенесено в конец строки 152 и отделено линией [157] d в oder исправлено, изначальный вариант прочесть невозможно [159] vorunbillet: в тексте рукописи vobubiz

78 2.3 Перевод.

[1лиц.] ...пред лицом апостолов и верующих, пред лицом матерей и дев и пред лицом сил небесных <взываем мы к вам>: не печальтесь более, но облачите и ничтожных, и бессмертных, аминь. И да будет прочтено «Отче наш» до слов «но избави...» и как только будет произнесено «избави», станут <обла-5. чения> белыми или другого цвета, и не будет на них более пятен от мочи, аминь. И нужно отслужить мессу в честь св. Иова или св. Муч. Стефана.

Против мокреца:

Возьми раскаленное железо и проведи им по

нарыву, затем возьми нож для кровопускания и 10. сделай несколько надрезов вокруг ран, затем

положи сверху соль, смешанную с хлебом; затем

посыпай каждый день испанской зеленью.

Возьми собачьи испражнения, смешай их с испанской зеленью

и посыпь раны на ноге, 15. Затем накладывай компресс до тех пор, пока

не излечится.

Пусти кровь на заплюсне под бородавками²⁵,

затем возьми куриный жир и повяжи

сверху. Если же долго не заживает, нужно 20. еще раз пустить кровь и тогда

излечится.

Святой Михаил, я предаю тебе свою душу при последнем моем издыхании! 25. Огради ее от всяких зол

²⁵ См. комментарий в разделе 3 «Состав сборника».

105. Этот текст был найден в гробнице Гиппократа; он велел похоронить его вместе с ним, чтобы он не был никем обнаружен. Он учит тому, как определить, на который день больной умрет.

110. Если у больного появилась пустула на лице и пульс слабый, а его левая рука лежит на груди и он скребет в носу: он умрет через девятнадцать дней после того, как его поразил недуг.

115. Если у больного появилась черная пустула на подбородке и он начал потеть, когда его поразил недуг: он умрет на восьмой день.

Если у больного появилась пустула на шее и его мучает жажда с тех пор, как его поразил недуг: он умрет 120. на восьмой день.

Если у больного появилась черная или светлая пустула на большом пальце левой руки и (он страдает диареей) с тех пор, как его поразил недуг: он умрет на шестой день.

Если у больного появилась пустула на среднем 125. пальце левой ноги: он умрет на двадцать второй день.

Если ногти больного почернели,

побледнели или позеленели и он чихает с тех пор,

как его поразил недуг, а на лбу у него появилась красная

83 130. пустула: он умрет на четвертый день.

Если у больного появилась пустула на большом пальце и он чешется и обильно мочится с тех пор, как его поразил недуг: он умрет на пятый день.

135. Если у больного появилась пустула за левым

ухом и он обильно мочится с тех пор, как его поразил недуг: он умрет на двадцатый день.

[2об.] Если у больного появились три черных пустулы на веке

и у него постоянно скапливается слюна во рту с тех пор, 140. как его поразил недуг: он умрет на двадцать второй день.

Если у больного появилась черная пустула на веке размером с лесной орех и он плохо спит с тех пор, как его поразил недуг: он умрет 145. на следующий день.

Если у больного появилась белая пустула на правой руке и он потерял аппетит с тех пор, как его поразил недуг: он умрет на третий день.

Если у больного появилась пустула за правым 150. ухом в виде следа от ожога и его мучают газы с тех пор, как его поразил недуг: он умрет на седьмой день.

Если у больного появилась пустула под

подбородком размером с фасолину и у него обильно выделяется слюна,

85 3. Состав сборника.

В тексте Московского фрагмента отсутствует разделение на главы или части, что может свидетельствовать о том, что текст лечебника в целом не предварялся регистром.

На основе вычленения тематического содержания текста Московского фрагмента удалось разделить его на пять различных частей, о которых далее будет сказано подробно.

3.1 Часть 1: Заговор [1лиц.] строки 1-6.

Московский фрагмент начинается с текста на латинском языке, который по содержанию походит на заговор. Подобные тексты не были обнаружены в других памятниках. Содержание и назначение этого заговора заключается, очевидно, в том, чтобы способствовать удалению пятен от нечистот с одежды. В средневековые медицинские произведения могли включаться молитвенные тексты и заговоры «христианского» характера (также и в ветеринарно-медицинских памятниках: например в тексте уже упоминающегося лечебника Мастера Альбранта). Особенно часто использовались ссылки на различные молитвы, в том числе на «Отче наш». Необходимо было выполнить определенное действие и после этого прочитать молитву. В тексте заговора Московского фрагмента также присутствует ссылка на «Отче наш»: [1лиц.] строки 3-5 ... et dicatur pater noster vsque sed libera uby dicatur libera hunc erunt album uel alterius coleri ab omnibus vrinis amen «И да будет прочтено «Отче наш» до слов «но избави...» и как только будет произнесено «избави», станут <облачения> белыми или другого цвета, и не будет на них более пятен от мочи, аминь». Во многих заговорах, включенных в медицинские тексты, упоминаются также различные святые. В связи с медицинской спецификой наиболее

часто упоминается св. Иов, которого, по Библии, сатана, поспорив с Господом, поразил проказой²⁶ [Библия 1991, 539; Грановская 2003, 75-76], сравни текст Московского фрагмента, строка 6: legatur myssa de sancto Job «и нужно отслужить мессу в честь св. Иова». Для Средневековья характерна также аллегорическая интерпретация одежды, отражающая соотношение внутреннего и внешнего в оппозиции «тело ~ душа», где одежда ассоциируется с телесным началом и служит оболочкой, которая, с одной стороны прикрывает наготу и несовершенство человека, а с другой стороны, может скрывать темные стороны его души [Schumacher 1996, 308]. Для подтверждения чистоты своих духовных помыслов человек обязан содержать в чистоте свою одежду. Особенное значение придается белому цвету, символизирующему духовную чистоту и плотскую невинность, сравни в заговоре Московского фрагмента: album uel alterius coleris [4] «белого или другого цвета». Тот же мотив, например, в рассуждениях об «Отче наш» Бернардина Сиенского: glicherwiß wer do hette eyn schon wiß cleit an, der huthet sich vor aller vnreinikeit, des er es icht vormakelt [цит. по Schumacher 1996, 310] «а также, кто одет в красивые белые одежды, тот защитится от обвинения во всех неправедных делах». Для избавления от грехов в Средневековье существует четыре основных средства: крещение, покаяние, избавление через страдание и молитва. Наиболее часто в заговорах встречаются ссылки на «Отче наш», так как в тексте данной молитвы имплицитными средствами выражена просьба о прощении: «и прости нам грехи наши» [Schumacher 1996, 460]. Текст против пятен мочи впервые встретился в Московском фрагменте и является, по всей видимости, уникальной находкой, так как аналогичные тексты обнаружены не были.

²⁶ См. также Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens, hrsg. von H. Bächtold-Stäubli, Bd. VII. -Berlin; Leipzig, 1935-1936, Sp. 1582-1621.

87 3.2 Часть 2: Рецепты [1лиц.] строки 7-21.

После заговора в тексте Московского фрагмента следуют три ветеринарных рецепта, объединенные одним заглавием «Wider den muchen» [1лиц., 7] («Против болезни лошадиных конечностей (мокреца)», ср. свн. mûche «eine den Fuss lähmende Krankheit der Pferde» [Lexer 1956, 144], ср. совр. нем. die Mauke «мокрец» - обиходное название воспаления (дерматита) кожи на задней и боковой поверхности путовой области конечности лошади) [Rieck 1968].

Рецепты удалось идентифицировать: они происходят из лечебника мастера Альбранта ('Meister Albrants Roßarzneibuch' «Лечебник мастера Альбранта по уходу за лошадьми»).

Обширный комплекс средневековых ветеринарно-медицинских произведений по уходу за лошадьми на немецком языке остается до сих пор практически не изученным как с точки зрения германистики, так и с точки зрения истории медицины. Общий обзор сохранившихся текстов представлен в диссертации Л. Душана; автор разделяет весь этот обширный комплекс на пять групп: 1. переводы античных трактатов Хиероклеса и Колумеллы (XV в.); 2. переводы обширных латинских теоретических сборников по уходу, лечению, а также анатомии лошадей Иорданна Руфа (XV в.), Петра де Крешенти (XV в.), Лаврентия Русиуса (XV в.) и Альберта Великого (1440-1453 гг.); 3. лечебники практического характера мастера Альбранта (XIV в.), мастера Генриха Лауингенского (XV в.) и придворного ветеринара папы Клементия (XV в.); 4. сборники магических формул и различных мошеннических рецептов для продавцов лошадей (например, рекомендации по окраски шерсти или различные способы придания лошади более молодого вида и т. п.) ('Die Roßaventüre', сер. XV в. [Eis 1940]); 5. трактаты о лошадиных скачках [Dušan 1959, 13-36].

Лечебник мастера Альбранта наиболее изучен германистами. Он является первым ветеринарно-медицинским произведением, изначально написаном на немецком языке27 . Выбор языка позволяет сделать вывод, что автор обращается не к ученым кругам, как остальные авторы, создававшие свои произведения на латыни, но «к людям, которые должны были применять его советы на практике - к рыцарям и военным, клирикам и паломникам» [Eis 1985, 1]. Очевидно, некоторые из них привезли первые списки рукописи в Германию, в первую очередь, в Богемию и в земли Немецкого Ордена. Для данного исследования интересно проследить путь распространения памятника: начиная с Праги через Силезию (XIV в.) в Венгрию и земли Немецкого Ордена (балтийский регион), а также в основные немецкие земли (XV в.). Таким образом, к моменту написания Московского фрагмента, лечебник мастера Альбранта получил широкое распространение на территории современной Германии.

Ветеринарное руководство мастера Альбранта было создано во второй половине XIII в. конюшим при дворе императора Фридриха II в Неаполе и отличается сугубо практическим характером содержания. В нем полностью отсутствуют заговоры и другие элементы народной медицины, отличавшейся магическим характером. Текст лечебника не является переводом античных трактатов, которые использовали авторы других ветеринарно-медицинских произведений того времени, но демонстрирует полную авторскую независимость и самостоятельность. Языковой стиль автора оценивается исследователями как «простой и выразительный, ясный и способствующий быстрому запоминанию изложенного» [Eis 1985, 2]. Благодаря практическому характеру, данный лечебник получил широкое распространение и пользовался большой популярностью вплоть

²⁷ См. подробнее Eis G., Meister Albrants Roßarzneibuch im deutschen Osten. - Hildesheim; Zürich; New York, 1985, а также Verfasserlexikon. Die deutsche Literatur des Mittelalters, 2. Aufl., Bd. 1. - Berlin; New York, 1978, Sp. 157-158.

до XVIII в., о чем свидетельствуют ок. 200 сохранившихся списков, большое количество печатных изданий и переводов на другие языки.

Самыми старыми сохранившимися рукописями лечебника Мастера Альбранта на немецком языке являются Пражская рукопись (XIII в.), рукопись ордена августинцев во Вроцлаве (XIV в.), до сих пор не исследованная и не изданная мариборская рукопись (1358-1365 гг. из г. Марибора, в прошлом Марбурга-на-Драве в Богемии), вроцлавская рукопись из собрания Иоганна Познанского (1361-1366 гг.), южнобогемские фрагменты (XIV-XV вв.), рукопись Зигмунда Кениггрецкого (1436 г.) и др. [Eis 1960, 24].

Труд мастера Альбранта отличается небольшим объемом и состоит из отдельных рецептов (практических указаний) для лечения наиболее часто встречающихся заболеваний лошадей. На основе сравнительного анализа трех самых старых рукописей лечебника (Пражская рукопись, рукопись Иоганна Познанского и рукопись Зигмунда Кениггрецкого) исследователям удалось восстановить его первоначальный вид и определить так называемый «основной состав» (Kernbestand) практических указаний, включающий 36 рецептов [Eis 1985, 23-28; 111-114].

Первый из трех ветеринарно-медицинских рецептов Московского фрагмента, объединенных одним заголовком Wider den muchen «Против мокреца», относится к основному составу лечебника мастера Альбранта. В реконструированном Г. Айсом изначальном варианте лечебника это рецепт № 26 [Eis 1985, 19]. Он встречается почти во всех списках. В зависимости от диалекта в различных рукописях меняется фонетический облик названия болезни: свн. mûche (ср. вариант Московского фрагмента), снн. mûke, баварск. mauche и т. д.

В приведенной ниже таблице представлены в сравнении: справа -вариант рецепта против мокреца Московского фрагмента (первый рецепт), слева - вариант того же рецепта из основного состава лечебника мастера

Второй и третий рецепты не относятся к основному варианту лечебника мастера Альбранта и восходят, таким образом, к его позднейшим спискам. Оба рецепта предназначены, так же как и первый, для лечения заболеваний ног лошадей. В заголовках ко второму рецепту Московского фрагмента, который встречается в списках второй половины XIV-XV в., упоминаются два различных названия заболеваний: corney, aglei. Словом aglei (ageley, die agelen) обозначалось «заболевание лошадей, при котором у них на конечностях образуются гнойники» [Eis 1985, 146], слово corney (curvei, gurvay, churfal, corvey, gurpfay, cucfay, curfair, korney, gürfey, kurse, zurfa, gutfeür), итал. corva, лат. curba, франц. courbe (совр. нем. Strahlfäule) использовалось для обозначения «заболевания копыт лошадей» [Eis 1985, 148].

В приведенной ниже таблице представлены в сравнении: справа -вариант второго рецепта из Московского фрагмента, слева - два варианта того же рецепта (№ 23 и № 59) из лечебника мастера Альбранта. Текст первого варианта ('Corney') приводится по рукописи Иоганна Познанского в издании Г. Айса [Eis 1985, 121]; текст второго варианта ('Weder die agelen') приводится по Прусской рукописи (Wiener Nationalbibliothek 2977, Bl. 127^r- 134^r) по изданию Г. Айса [Eis 1985, 144].

Рецепт № 59

Московский фрагмент (строки 13-16)

Третий рецепт Московского фрагмента соответствует рецепту лишь одного из опубликованных списков лечебника мастера Альбранта - в Cod. Germanicus 591 Мюнхенской Государственной библиотеки (сер. XV в.) под заголовком: «Hat sich ein roß gerurt an dem andern…» «Если один конь напал на другого...» [Sudhoff 1913, 226].

При сравнении рецептов Мюнхенской рукописи и Московского фрагмента было установлено, что компилятор Московского фрагмента при списывании неверно передал содержание третьего рецепта. Очевидно, слово vischleyche (свн. vizzeloch, vizlach, vislach) «заплюсна, то есть задней части ноги лошади над копытом» было идентифицировано им в тексте оригинала, с которого был списан Московский фрагмент, как свн. visch-leiche «место, где рыбы кладут икру». Отсюда и дальнейшая неверная интерпретация wnder wazzer «под водой» (см. ниже в таблице параллельный перевод обоих вариантов). Рецепт Московского фрагмента, в отличие от рецепта Мюнхенской рукописи, содержит дальнейшие указания для повторного кровопускания, которые, очевидно, были добавлены из другого рецепта или являются авторским комментарием. Ниже в таблице приведены для сравнения вариант рецепта Мюнхенской рукописи и Московского фрагмента. В тексте рецепта Московского фрагмента выделены слова, содержащие неверную интерпретацию содержания прототипа (о котором можно судить по Мюнхенской рукописи). В тексте рецепта Московского фрагмента также выделен подчеркиванием фрагмент, отсутствующий в тексте рецепта Мюнхенской рукописи:

Мюнхенская рукопись	Московский фрагмент (строки 17-21)
Hat sich ein roß gerurt an dem andern, so laß im an den visslichen vnder der werczen vnd dar uber bind vnd salb es mit hu^ener	so laz yme an deme vischleyche wnder wazzer wnde nym den huner smalcz wnde bint yme daz dar vf hat es

уже было сказано выше, непосредственный автор Московского фрагмента лишь скопировал текст неизвестного образца).

Молитвы не являются редкостью в средневековых медицинских памятниках, однако в случае Московского фрагмента обращает на себя внимание высокий художественный уровень стихотворного произведения. Поскольку в литературе не встречаются аналогичные тексты, необходимо рассмотреть данную молитву с точки зрения ее содержания. Так как этот текст включен в состав медицинского сборника, наиболее важно проанализировать содержательную сторону молитвы и установить, имеется ли тематическая связь упоминаемых в ней святых со средневековой медициной.

В молитве Московского фрагмента упоминаются имена архангела Михаила и десяти апостолов. В целом, в христианской литературе встречаются имена двенадцати апостолов: Симона, называемого Петром, Андрея - брата Симона, Иакова Зеведеева, Иоанна Богослова - брата Иакова, Филиппа, Варфоломея, Фомы, Матфея Мытаря или Левия, Иакова Алфеева, Симона Зилота, Иуды Иаковлева - брата Иакова Алфеева, называемого также Фаддеем, Иуды Искариота, которого после Воскресения Христа заменил Матфей.

Текст молитвы Московского фрагмента начинается с обращения к архангелу Михаилу:

…here sente mychahel… [22]*,

который считается покровителем всей Церкви и народа. Обращение содержит просьбу человека, находящегося при смерти, о помиловании и избавлении от страданий:

…Ich bevele dir myne sele

an dem lecztin ende myn

Здесь и далее см. перевод на с. 78-81.

vnde behute sie vor allerpin…[23-25]

В немецкой религиозной литературе у архангела Михаила, являвшегося покровителем аптекарей и купцов, художников и ремесленников, много различных имен: Князь ангелов (Engelfürst), Защитник Церкви Христовой (Beschützer der Kirche Christi), Властитель душ (Fürst der Seelen) и др. [Schauber/Schindler 1989, 509]. В тексте молитвы Московского фрагмента после шести строк с парными рифмами, посвященных архангелу Михаилу, и заканчивающихся словом amen, с новой строки следует обращение myn lyber engel czart [29]. Из-за плохой сохранности текста в этом отрывке [32-49], а также из-за того, что некоторые строки переписчик оставил недописанными [33-39], невозможно точно определить, относится ли данное обращение к архангелу Михаилу или имеется в виду Ангел.

В строках 42-49 следует обращение к Иоанну Крестителю:

…johannes toufferforste rich [42]

В христианской традиции он считается покровителем представителей различных профессий. Прикосновение к установленным в некоторых церквях Германии чашам с изображением головы Иоанна Крестителя (Johannes-Schüssel) должно избавлять от бесплодия и головных болей [Schauber/Schindler 1989, 321-324]. Его имя сохранилось также в немецких названиях некоторых лечебных растений (например, Johanniskraut «зверобой»).

Далее в тексте молитвы следует обращение к апостолу Филиппу:

…philippe dorch die craft… [50]

Филипп и Андрей были единственными апостолами, носившими греческие имена. Оба они были рыбаками, когда Иисус Христос призвал их к себе в ученики. По легенде, апостол Филипп в возрасте 81 года был повешен на кресте и забит до смерти камнями [Schauber/Schindler 1989, 226-227].

В молитве Московского фрагмента упоминается о родстве апостола Филиппа с Творцом:

…wol machst mit sippe schaft… [51],

что не соответствует изложению Священного Писания. Однако в данном случае, вероятно, имеется в виду духовное, а не кровное родство. С другой стороны, эти строки можно также перевести следующим образом: «добро твориши <с> родством». Более точный анализ в данном случае невозможен из-за неполной сохранности текста.

Следующим упоминается апостол Иаков:

... iacoffder groste… [55 ]

Среди учеников Иисуса Христа было два Иакова. Первый был сыном одной из сестер Марии, матери Иисуса, который сам призвал его к себе в ученики. Второй был братом апостола Иоанна, автора одного из четырех Евангелий, и считался одним из любимых учеников Иисуса Христа. По традиции Католическая Церковь называет первого Иакова Младшим, а второго - Иаковом Старшим (Jakobus der Jüngere и Jakobus der Älter e).

В молитве Московского фрагмента также упоминаются два апостола Иакова. После обращения к апостолу Филиппу, очевидно, следует обращение к Иакову Старшему, так как он называется здесь одним из наиболее приближенных к Иисусу:

…isthe der hoeste

iesus xрs gats son…[56-57]

Упоминается в молитве и о смерти апостола:

... lizze einthoppete wiliclich… [59]

В религиозных источниках нет точного указания на то, как именно умер апостол Иаков Старший, однако существуют ссылки на то, что он был убит мечом в 44 году по приказу Ирода Агриппы I, и стал, таким образом, первым мучеником среди апостолов. Легенда гласит, что по пути

шествия к месту казни апостол Иаков Старший остановился у дома, где жил больной подагрой, который не мог ходить. Апостол обратился к нему со словами: «Во имя Господа моего Иисуса Христа встань и восславь твоего Спасителя», после чего больной вновь смог ходить. Апостол Иаков является покровителем паломников, аптекарей и торговцев москательными товарами (различными химическими веществами) [Schauber/Schindler 1989, 379-383].

Далее следует обращение к апостолу Варфоломею:

... bartholomy reyne …[61]

Имя этого апостола сопровождается большим количеством легенд. Особенно он был известен своей способностью лечить больных и одержимых. Так, по одной из легенд, он излечил от безумия дочь армянского князя Полимия, после чего вся княжеская семья обратилась в христианство. В конце жизни его ждала страшная участь: он был приговорен к так называемой «персидской казни». С него живьем содрали кожу и распяли. По другим легендам он был обезглавлен [Schauber/Schindler 1989, 444-445]. В молитве упоминается о мученической смерти апостола Варфоломея:

…lizze du dich

alzo iemerlich….. [64-65]

Так как текст частично утрачен, невозможно установить, как именно, по представлению автора (компилятора) Московского фрагмента, был казнен апостол и упоминается ли в молитве об этом (отсутствует глагол).

Следующим упоминается апостол Симон (Зилот):

…symon reyne appostel…[68]

Об этом апостоле в христианской традиции сохранилось не так много сведений. Известно лишь, что он был глубоко предан в своей вере Иисусу Христу. Возможно, именно это имеется в виду в молитве, когда пишущий говорит о том, что Бог полностью полагался на Симона:

…er hat an dich geleit… [71]

Апостол Симон Зилот также принял мученическую смерть: по одним преданиям он был обезглавлен, по другим - распилен. Впоследствии его часто изображали с пилой в руке, и он стал считаться покровителем всех тех, чья работа была связана с лесом и с обработкой древесины [Schauber/Schindler 1989, 577].

Далее следует обращение к апостолу Петру:

... sente peter apostelforsterich….. [72]

Как известно, в нынешней западноевропейской церковной традиции св. Петр является первоверховным апостолом, первым (со своим братом Андреем) последовавшим за Иисусом Христом. Он активно занимался миссионерской деятельностью и был распят в 64 году по приказу римского императора Нерона:

…du woldest laze dich

cruczige dorch den gloubyn gut… [73-74]

Петр попросил распять его вниз головой, так как не считал себя достойным умереть так же, как Иисус Христос. Перед смертью апостол Петр встретил в Риме апостола Павла, с которым его очень часто сводила судьба и который был казнен в этом же городе через три года. Христианская Церковь чтит память этих святых в один день - 29 июня [Schauber/Schindler 1989, 327-331].

В молитве Московского фрагмента после обращения к апостолу Петру следует обращение к апостолу Павлу:

…sentepaul eyn vz erweltez vaz [78]

Изначально апостола Павла звали Савл. Он яростно преследовал христиан до тех пор, когда по дороге в Дамаск, где ему было поручено устроить гонения на христиан, ему в лучах яркого света явился Иисус Христос, после чего Павел ослеп. Его отвели в Дамаск, где один из последователей Христа излечил его и крестил. На протяжении всей

100

последующей жизни Павел, как он стал зваться, занимался миссионерской деятельностью и основывал христианские общины. В молитве Московского фрагмента применительно к апостолу Павлу используется эпитет eyn vz erweltez vaz, заимствованный через латинскую традицию из греческой. По приказу императора Нерона апостол Павел был обезглавлен в Риме в 67 г. [Schauber/Schindler 1989, 327-331] Упоминается об этом и в молитве Московского фрагмента:

…Dorch den vngloubynge argin haz

so lisze du enthoupte dich…[79-80]

Затем следует обращение к апостолу Андрею:

…Andrea sind du dich yrgebe… [82]

Апостол Андрей Первозванный долгое время проповедовал, по одним источникам, в Греции и в Причерноморье, по другим - в Курдистане и Грузии. В 60 г. он был распят по приказу римского наместника Эгея на кресте, перекладины которого были скреплены наискосок. Впоследствии крест такой формы стал называться андреевским. Апостол Андрей является покровителем России и Шотландии. Его призывают при подагре, различных заболеваниях горла и судорогах [Schauber/Schindler 1989, 647-649].

Далее следует обращение к апостолу Иакову Младшему (Иакову, брату Господню):

…sente iacoff dorch daz heyl

daz du bist eyn sippe teil

Dynes scheppers… [87-89]

Затем более конкретно указана степень родства Иакова с Иисусом Христом:

…bit vor mich den werdin crist

der din mag und ouch din scheppher ist… [91-92]

101

свн. mâc, mâge означает непрямого кровного родственника (как уже было сказано выше, апостол Иаков Младший был сыном одной из сестер Марии - матери Иисуса Христа). О жизни и деятельности Иакова Младшего не сохранилось практически никаких сведений. На некоторых изображениях апостол держит в руке палицу. По легенде, фарисеи забили его до смерти палицей [Schauber/Schindler 1989, 226-227].

Далее следует обращение к апостолу Иуде:

…senteyuda… [93]

В отличие от Иуды Искариотского его называли Иудой Фаддеем. Тем не менее, он долгое время почитался меньше других апостолов из-за своего имени. По одной из легенд он проповедовал вместе с апостолом Симоном в Сирии, Месопотамии и Персии, где был убит палицей, которую он держит в руке на всех изображениях [Schauber/Schindler 1989, 577].

Последним в тексте молитвы Московского фрагмента следует обращение к апостолу Фоме:

…sente thoma… [99]

Он известен тем, что не поверил в воскресение Иисуса Христа и сказал, что должен удостовериться, прикоснувшись к его ранам. Когда же через несколько дней Фоме явился Христос и потребовал, чтобы он коснулся его ран, апостол упал на колени и воскликнул: «Господь мой и Бог мой!» [Schauber/Schindler 1989, 334-336]. В молитве Московского фрагмента об этом говориться следующим образом:

…bit den vormich

der in sine wunden dich

lyez griffe dorch den gloubyn starg… [99-101]

Строка 101 является последней на листе [1об.] Московского фрагмента. Трудно предположить, заканчивалась ли здесь молитва к апостолам или существовало продолжение, так как между этим и следующим листами фрагмента отсутствует часть текста.

102

3.4 Часть 4: Фрагменты лечебника Ортольфа Баварского [2лиц.-2об.] строки 102-155.

После молитвы к апостолам в тексте Московского фрагмента следуют отрывок главы 71 и глава 72 лечебника Ортольфа Баварского (ок. 1280 г.). Этот лечебник является первым комплексным произведением медицинской литературы на немецком языке и отличается практическим характером. Автор - медик с университетским образованием - блестяще выполнил поставленную им самим задачу: ознакомить практикующих врачей, не имеющих доступ к текстам академической литературы, с основными латинскими произведениями медицинского наследия (а также латинскими переводами греческих источников). Лечебник пользовался большой популярностью на всей территории Германии, о чем свидетельствует количество списков (более 200), печатных изданий (более 200) и переводов на другие языки28 .

Главы 71 и 72 лечебника Ортольфа Баварского относятся к книге второй «Диагностика», к разделу «Афоризмы Гиппократа». Афоризмы Гиппократа пользовались во все времена наибольшей известностью, их переписывали, позже издавали и комментировали вплоть до XIX в. «Афоризмы представляют собой компендиум гиппократовой медицины, как характеризовал их Гален. Это собрание прогностических, диететических и терапевтических правил, относящихся к различным болезням…» [Карпов 1994, 691]. Афоризмы предназначались для практикующего врача и сами являются плодом обширного опыта, полученного в ходе практической деятельности. Некоторые исследователи полагают, что публикация «Афоризмов» произошла уже после смерти

²⁸ См. подробнее Verfasserlexikon, Bd. 7. - Berlin;New York, 1989. Sp. 67-82.

103

Гиппократа из его бумаг, о чем может свидетельствовать их необработанный вид [Карпов 1994, 693]. Версия посмертной публикации представляет особый интерес в связи с легендой, представленной в псевдогиппократическом трактате, содержащемся в главе 72 лечебника Ортольфа Баварского и переданном в тексте Московского фрагмента.

Глава 71 «О сне» ('Von dem slaff’) лечебника Ортольфа Баварского представлена в Московском фрагменте лишь отрывком последнего предложения (начало утрачено). Глава 72 «О знаках смерти» ('Von den zeichen des todes') приведена полностью. В этой главе, относящейся к псевдогиппократическому наследию, представлен древний трактат (V в.), приписываемый перу Гиппократа, так называемая 'Capsula eburnea' [Keil 2000, 310-314]. Трактат состоит из двух частей: в первой приводится легенда об обнаружении текста (отсюда название трактата 'Capsula eburnea': изначально считалось, что текст был спрятан в ларце из слоновой кости в гробнице великого медика); вторая часть содержит 24 параграфа с прогнозами смерти больных, «выстроенных» в топографическом порядке по уже упоминавшейся выше схеме a capite ad calcem, широко распространенной в средневековой медицинской литературе. В 'Capsula eburnea' описывается расположение высыпаний (свн. blatter «пустула, абсцесс, фурункул» [Mildenberger 1997, Bd. 1, 227-228]) на коже больного и дополнительные симптомы, по которым в итоге прогнозируется день смерти. Автор текста Московского фрагмента привнес некоторые изменения в текст компиляции Ортольфа Баварского, о которых будет сказано подробнее в третьей главе настоящего исследования.

3.5 Часть 5: Дополнение к главе 72 лечебника Ортольфа Баварского [2об.] строки 156-170.

104

В Московском фрагменте глава 72 лечебника Ортольфа Баварского дополнена двумя абзацами, посвященными эпидемиям, возможно чуме (описанные возможные способы заражения могут свидетельствовать о том, что подразумевается именно эта болезнь, наиболее распространенная в Средние века). В медицинской литературе тема чумы начинает освещаться только после эпидемии 1347-49 гг., и, поскольку лечебник Ортольфа был написан намного раньше, автор не мог затронуть в своем произведении эту тему. Эти два дополнительных, внесенных позднее абзаца составляют, таким образом, отдельную, новую часть сборника, пятую по порядку. Видимо, позднейшие переписчики и компиляторы ощущали необходимость посвятить хотя бы несколько строк этой проблематике, что иногда приводило к неожиданным последствиям: благодаря этим двум заключительным абзацам Московского фрагмента весь текст 'Capsula eburnea' (и даже возможно весь фрагмент в целом) представляется в совершенно новом свете - содержание всех предыдущих отрывков (ветеринарно-медицинские рецепты, молитва и прогностика) переосмысливаются в сознании читателя в связи с ориентацией на тему чумы. Возможный источник последних двух абзацев пока не обнаружен, что позволяет предположить - как и в случае молитвы с обращением к апостолам - оригинальное происхождение заключительных строк Московского фрагмента.

4. Языковая атрибуция Московского фрагмента. 4.1 Общая языковая характеристика.

В общих чертах диалект Московского фрагмента можно охарактеризовать как восточносредненемецкий (Ostmitteldeutsch). Наиболее точный анализ языка исследуемой рукописи затрудняется

105

наличием в ней черт различных диалектов. Обращает на себя внимание наличие нижненемецких черт, например, форм личных местоимений третьего лица единственного лица снн. su, he, em, en. Подобные указания на наличие нижненемецкого субстрата могут, с одной стороны, означать, что текст Московского фрагмента был списан носителем верхненемецкого диалекта с нижненемецкого оригинала. При этом переписчик старался сгладить диалектные различия. С другой стороны, текст мог быть написан носителем нижненемецкого диалекта, писавшим свое произведение в верхненемецкой среде. Местом создания рукописи Московского фрагмента могла быть также область, где диалектные черты имели смешанный характер, в том числе ареал восточносредненемецкого. В. М. Жирмунский указывает на особенность восточносредненемецких диалектов как представляющих «продукт смешения верхненемецких говоров с вторичными признаками нижненемецкого диалектологического субстрата» [Жирмунский 1956 (1), 139]. Однако сделать окончательный вывод весьма затруднительно, так как необходимо учитывать тот факт, что в создании Московского фрагмента участвовали, по крайней мере, две стороны: во-первых, переписчик, то есть непосредственный автор Московской рукописи, который переписал текст с неизвестного оригинала (см. выше о нарушении «рамок» и особенностях почерка), во-вторых - автор текста Московского фрагмента, то есть создатель оригинала, с которого он был списан. Рассматривая проблемы авторства и стабильности текста в немецкой духовной прозе XIII в., Н. А. Бондарко различает по отношению к средневековым богословским компиляциям вклад первичного и вторичного автора. «Первичному автору принадлежит первоначальный текст (автограф которого сохраняется редко, а архетип поддается лишь гипотетической реконструкции). Вторичный автор - это если и не обязательно переписчик конкретного списка (в том случае, когда этот список представляет собой более или менее точную копию с протографа),

106

то, по крайней мере, человек, создающий новую редакцию памятника. При богатой рукописной традиции вторичных авторов может быть несколько, и каждый из них развивает трансформацию текста последовательно или параллельно с другими» [Бондарко 2003, 28]. Таким образом, в случае рукописи Московского фрагмента мы также можем различать первичного автора, то есть составителя текста лечебника и вторичного автора, то есть переписчика Московского фрагмента. При этом необходимо учитывать возможность того, что переписчик также мог привнести свои изменения в текст оригинала Московского фрагмента.

Принадлежность Московского фрагмента к собранию документов Густава Шмидта из Гальберштадта позволяет сделать предположение, что местом хранения данной рукописи мог являться Гальберштадт, располагавшийся на территории нижненемецкого языкового ареала. «Область Гальберштадта-Вернигероде представляет юго-восточную часть остфальской зоны средненижненемецкого регионального диалектного языка .… В то же время ситуация Гальберштадта осложняется тем, что он находится вблизи остфальско-эльбостфальского рубежа: если к последнему относится, по мнению А. Лаш, Магдебург, Акен и весь Ангальт до Цербста, то Гальберштадт отходит к остфальскому вместе с Геттингеном. Близок к границе этого раздела и город Вернигероде» [Сквайрс 2000, 65]. Несмотря на то, что диалектом Московского фрагмента является восточносредненемецкий, данный памятник мог храниться в Гальберштадте. Е. Р. Сквайрс отмечает наличие языковой гетерогенности в составе коллекции документов Г. Шмидта. Часть рукописей написана на верхненемецком, тогда как в отдельных памятниках обнаруживаются черты различных диалектов, например, средненемецких, в том числе среднефранкского и восточносредненемецкого. Тем самым может подтверждаться предположение о том, что «не все памятники коллекции были созданы в Гальберштадте» [Skvairs 2003, 223]. Учитывая смешанную

107

картину языковых признаков Московского фрагмента, необходимо представить распределение диалектных вариантов немецкого языка в XV в., в частности, того языкового ареала, где находится Гальберштадт.

Основное деление диалектных вариантов немецкого языка позднего Средневековья определяется линией Бенрата и представлено двумя основными вариантами: средневерхненемецкий и средненижненемецкий [Филичева 1959, 153-157; Paul 1953, 4-11].

Средневерхненемецкий делится на верхнее- (или южно) немецкий (Oberdeutsch) и средненемецкий (Mitteldeutsch). Основным признаком данного деления является наличие/отсутствие верхненемецкого передвижения в геминате /pp/ | /pf/. Средненемецкий сохраняет данную геминату без передвижения.

Верхненемецкий включает баварский, алеманский, южно-(рейнско)франкский и восточнофранкский.

Средненемецкий делится на восточносредненемецкий (Ostmittel-hochdeutsch) и западносредненемецкий (Westmittelhochdeutsch). Граница между этими языковыми ареалами проходит между Фульдой и рекой Веррой.

В западносредненемецкий входит среднефранкский, включающий рипуарский и мозельско-франкский говоры, а также рейнскофранкский, в состав которого входит гессенский [Paul 1953, 5].

Восточносредненемецкий, наличие отдельных языковых признаков которого установлено для Московского фрагмента, также делится на несколько диалектов: тюрингский, верхнесаксонский, силезский и верхнепрусский. В отдельных случаях лишь некоторые черты, например, отпадение -n в инфинитиве глаголов, о котором будет сказано ниже, интервокальное w вместо j, могут свидетельствовать о принадлежности к какому-либо из указанных диалектов (в данном случае - к тюрингскому [Eis 1958, 153; Mettke 2000, 83]. При этом некоторые языковые признаки

108

могут быть соотнесены и с другими языковыми ареалами (например, средненижненемецким, см. ниже).

Для средненижненемецкого установлено следующее диалектное членение [Goossens 1973, 70-71]:

• вестфальский (городские центры: Дортмунд, Мюнстер, Оснабрюк
и Билефельд);

•           остфальский на территории между средним Везером и средней
Эльбой (городские центры:   Геттинген,   Ганновер,   Брауншвайг и
Гослар),     включающий     эльбостфальский     (городские     центры:
Магдебург и Галле);

•           севернонижненемецкий   в   приморских областях,   включающий
собственно    севернонижнемецкий    (городские    центры:    Бремен,
Гамбург и Люнебург), восточнофризский-ольденбургский (городские
центры:    Эмден,   Аурих,    Ольденбург),    шлезвигский   (городские
центры:   Фленсбург и Гусум), гольштинский (городские центры:
Ноймюнстер   и   Киль)   и   остэльбский   (городской   центр:   Любек,
включая территории современной Мекленбург-Померании, севера
современного Бранденбурга и Пруссии);

• южнобранденбургский-восточноангальтский (диалектный
вариант голландских переселенцев, демонстрирующий также
признаки влияния остфальского и эльбостфальского вариантов).

По результатам лингвистического анализа текста Московского фрагмента не удается установить преобладание специфических, примарных, признаков какой-либо диалектной группы. Однако многие черты исследуемого памятника могли бы быть охарактеризованы как черты восточносредненемецкого или средненижненемецкого письменных вариантов немецкого языка позднего Средневековья. В связи с этим

109

необходимо кратко охарактеризовать особенности развития письменных вариантов немецкого языка в данный период.

В XIV-XV вв. на фоне сохранения латино-немецкого двуязычия в литературе Германии и престижности латинского языка в высших сферах коммуникации, постепенно расширяются сферы применения немецкого языка на территории Германии. «Особую весомость приобретал родной язык в деловой коммуникации, куда он начал проникать уже с первой половины XIII в.» [Филичева 1992, 119-120]. В различных политических, культурных и экономических центрах из-за потребности в более влиятельных языковых формах возникли региональные варианты письменно-литературного языка, получившие наддиалектную значимость. В XV в., когда был создан Московский фрагмент, существовали следующие региональные варианты:

1) На северо-западе уже в XIII в. сложился особый вариант
письменно-литературного языка, который позднее стал основой
национального нидерландского литературного языка.

2) Средненижненемецкий. На севере и в значительной части средней
Германии в ганзейских областях распространился средненижненемецкий
вариант письменно-литературного языка, оформившийся в XIV в. на базе
городского койне города Любека.

3) Баварско-восточнофранкско-богемский. Во второй половине XIV
в. в Пражской имперской канцелярии Карла IV играл важную роль
баварско-восточнофранкско-богемский вариант письменного литератур
ного языка, имевший наддиалектный характер, несмотря на отдельные
специфические особенности.

4) Восточносредненемецкий. На востоке Средней Германии в
княжеской канцелярии курфюршества Саксония-Виттенберг сложился в
XV в. восточносредненемецкий региональный вариант письменно-
литературного языка. Важно отметить, что основой этого регионального

по

варианта стали территориальные диалекты тех областей, в которых он получил признание, то есть диалекты Верхней Саксонии, Тюрингии, Силезии и отдельных районов Богемии, сложившиеся, за исключением тюрингского, на землях, подвергшихся колонизации, в результате взаимодействия наречий переселившегося из разных частей Германии населения. Н. И. Филичева приводит мнение Т. Фрингса о преимуществе такого типа языкового образования, заключавшемся в близости его письменной разновидности к устной, которая обеспечивала его образность и непринужденность. «Согласно концепции Т. Фрингса, это объясняется тем, что восточносредненемецкий вариант письменно-литературного языка существовал сначала в виде устного койне и лишь позднее получил письменную фиксацию в деловой письменности канцелярии саксонского курфюрста в отличие от других вариантов письменно-литературного языка, которые в большей или меньшей степени были продуктом письменной деятельности канцелярии» [Филичева 1992, 123]. В начале XVI в. благодаря растущему политическому и экономическому значению восточной части средней Германии, прежде всего, движению Реформации восточносредненемецкий вариант стал играть главную роль в процессе развития немецкого национального литературного языка.

5) Восточноюжнонемецкий. На юго-востоке в бассейне Дуная от Вены до Регенсбурга и Аугсбурга в XIV-XV вв. на основе восточноюжнонемецких диалектов сложился региональный вариант письменно-литературного языка, специфика которого во многом определялась письменной традицией Венской городской канцелярии.

М. М. Гухман подчеркивает специфику образования немецкого литературного языка именно на основе письменно-литературного варианта восточной части Средней Германии и опровергает мнение Т. Фрингса о том, что непосредственной основой немецкого литературного языка был мейссенский диалект, обращая внимание на целую систему специфических

Ill

признаков в этом диалекте, которые не нашли отражения в литературном языке. Это, в первую очередь, отражение верхненемецкого передвижения согласных: наличие в верхнесаксонском f в анлауте, р после согласных и рр в удвоении в отличие от аффрикаты pf, имеющейся в литературном языке; отсутствие передвижения d > t в начале слова; совпадение лабиализованных и нелабиализованных гласных, приведшее к возникновению таких вариантов как bоse «böse», schоn «schön»; понижение е > а; наличие старой стяженной формы hân и вариантов hôn, hûn в отличие от литературного haben и другие диалектные признаки, не получившие отражения в системе современного литературного языка [Гухман 1959, 176]. Некоторые примеры дальнейшего лингвистического анализа фрагмента лечебника обнаруживают подобные расхождения с восточносредненемецким диалектом.

Анализ языковых особенностей Московского фрагмента и попытка их отождествления с чертами конкретных восточносредненемецких или средненижненемецких диалектов показал, что подобное отождествление возможно не во всех случаях. В связи с тем, что для анализа и языковой атрибуции Московского фрагмента большой интерес представляют черты, сближающие его как с восточносредненемецким и отличающие его, таким образом, от средневерхненемецкого, так и черты возможного нижненемецкого языкового влияния, целесообразно представить особенности языка Московского фрагмента в сравнении с данными средневерхненемецкого и средненижненемецкого. Таким образом, в следующем разделе языковой материал разделен в соответствии со следующими аспектами: графическому, фонетическому, фономорфо-логическому и лексическому, а также отдельно описаны различные явления в некоторых классах слов. Для наглядности и более продуктивной организации материала была выбрана форма сравнительных таблиц, где приводятся примеры из Московского фрагмента, а также

112

средневерхненемецкий (сокращ. свн.), и средненижненемецкий (сокращ. снн.) варианты в случае, если последние являются релевантными для диалектной атрибуции языка рукописи. В таблице приводится также русский перевод примеров²⁹.

²⁹ Для определения диалектной принадлежности черт текста Московского фрагмента была использована следующая литература: Гухман М. М. От языка немецкой народности к немецкому национальному языку. Ч. 1. Развитие языка немецкой народности. - М., 1955; Гухман М. М., Семенюк Н. Н. История немецкого литературного языка IX-XV вв. - М., 1983; Дубинин С. И. Немецкий литературный язык позднего средневековья. Юго-западный ареал. Самара, 2000; Жирмунский В. М. Восточно-средненемецкие говоры и проблема смешения диалектов // Язык и мышление, VI-VII. - М.; Л., 1956; Жирмунский В. М. История немецкого языка, изд. четвертое. - М., 1956; Жирмунский М. В. Немецкая диалектология. - М.; Л., 1956; Немецкая диалектология, под ред. В. М. Жирмунского. -М., 1955; Сквайрс Е. Р. Ареальная база истории нижненемецкого языка Ганзы. - М., 1997; Сравнительная грамматика германских языков, т. II-IV. - М., 1962-1966; Филичева Н. И. История немецкого языка. Курс лекций. - М., 1959; Чемоданов Н. С. (сост.) Хрестоматия по истории немецкого языка, изд. второе. - М., 1978; Ahlsson L.-E. Zur Substantivflexion im Thüringischen des 14. und 15. Jahrhunderts // Acta universitatis upsaliensis. Studia germanistica upsaliensia, 3. - Uppsala, 1965; Barth H. Zur Danziger mitteldeutschen Kanzleisprache. (Diss.) - Danzig, 1938; Besch W. Sprachlandschaften und Sprachausgleich im 15. Jh. Studien zur Erforschung der spätmittelalterlichen Schreibdialekte und zur Entstehung der neuhochdeutschen Schriftsprache. - München, 1967; Eggers H. Deutsche Sprachgeschichte II. Das Mittelhochdeutsche. - Reinbek bei Hamburg, 1965; ders. Deutsche Sprachgeschichte III. Das Frühneuhochdeutsche. - Reinbek bei Hamburg, 1969; Eis G. Historische Laut und Formenlehre des Mittelhochdeutschen. - Halle, 1958; Erben J. Ostmitteldeutsche Chrestomatie. Proben der frühen Schreib- und Druckesprache des mitteldeutschen Ostens. - Berlin, 1961; Frings T. Sprache und Geschichte, Bd. III. - Halle (Saale), 1956; Goossens J. (Hrsg.) Niederdeutsche Sprache und Literatur. Eine Einführung. Bd. 1: Sprache. - Neumünster, 1973; Goossens J. Deutsche Dialektologie. - Berlin; New York, 1977; Gutjahr E. A. Die Anfänge der neuhochdeutschen Schriftsprache vor Luther. Streifzüge durch die deutsche Siedlungs-, Rechts-und Sprachgeschichte auf Grund der Urkunden deutscher Sprache. - Halle (Saale), 1910; Härd J. E. Morphologie des Mittelniederdeuschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2. Aufl., Teilband 2. - Berlin; New York, 2000, S. 1227-1231; Hartweg F., Wegera K.-P. Frühneuhochdeutsche. Eine Einführung in die deutsche Sprache des Spätmittelalters und der frühen Neuzeit. - Tübingen, 1987; Hoffmann W. Schmerz, Pein und Weh. Studien zur Wortgeographie deutschmundartlicher Krankheitsnamen. - Giessen, 1956; Ising G. Zur Wortgeographie spätmittelalterlicher deutscher Schriftdialekte. Eine Darstellung auf der Grundlage der Wortwahl von Bibelübersetzungen und Glossaren. Teil I: Untersuchungen. Teil II: Karten. - Berlin, 1968; Jungandreas W. Zur Geschichte der schlesischen Mundart im Mittelalter. Untersuchungen zur Sprache und Siedlung in Ostmitteldeutschland. - Breslau, 1937; von Kienle R. Historische Laut- und Formenlehre des Deutschen. - Tübingen, 1960; Kluge F. Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache, 24. Aufl. - Berlin; New York, 2002; Lasch A. Mittelniederdeutsche Grammatik. - Tübingen, 1974; Lasch A., Borchling C. Mittelniederdeutsches Handwörterbuch, hrsg. von G. Cordes, A. Hübner, D. Möhn und I. Schröder. Iff. - [Hamburg, 1928-] Neumünster, 1956ff (средненижненемецкие формы в качестве сравнительного материала в таблицах); Lerchner G. Aspekte einer

113 4.2 Языковые особенности Московского фрагмента.

4.2.1 Фонетические особенности. Вокализм.

Sprachgeschichte des Ostmitteldeutschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung. 2. Aufl., 3. Teilband. - Berlin; New York, 2003, S. 2744-2767; Lexer M. Mittelhochdeutsches Wörterbuch. 3 Bde. Neudruck. - Stuttgart, 1960-1979 (средневерхненемецкие формы в качестве сравнительного материала в таблицах; в случае средненемецкого использовались слова с пометой md.); Lindgren K. B. Die Ausbreitung der nhd. Diphtongierung bis 1500 // Annales Academiae Scientiarium fennicae. Ser. B., 123/2. -Helsinki, 1961; Lübben A. Mittelniederdeutsche Grammatik nebst Chrestomathie und Glossar. -Weigel, 1882; Lübben A. Mittelniederdeutsches Handwörterbuch. Nach dem Tode des Verfassers vollendet v. С Walther. Nachdr. der Ausg. Leipzig, 1888. - Darmstadt, 1995; Mettke H. Mittelhochdeutsche Grammatik, 8. Aufl. - Tübingen, 2000; Paul H. Mittelhochdeutsche Grammatik, 16. Aufl. - Halle (Saale), 1953; Mitzka W. Beitrage zur hessischen Mundartforschung. - Giessen, 1946; Moser H., Stopp H. (mit W. Besch ab Bd. 3) Grammatik des Frühneuhochdeutschen. Beiträge zur Laut- und Formenlehre. - Heidelberg, 1970-1988; Moser V. Historisch-grammatische Einführung in die frühneuhochdeutschen Schriftdialekte. -Halle (Saale), 1909; Moser V. Frühneuhochdeutsche Grammatik. - Heidelberg, 1929-1951; Niebaum H. Phonetik und Phonologie, Graphetik und Graphemik des Mittelniederdeutschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2. Aufl., Teilband 2. - Berlin; New York, 2000, S. 1220-1227; Penzl H. Frühneuhochdeutsch. -Bern; Frankfurt/a/M; Nancy; New York, 1984; Peters R. Katalog sprachlicher Merkmale zur variablenlinguistischen Erforschung des Mittelniederdeutschen, I. // Niederdeutsches Wort. Beiträge zur niederdeutschen Philologie, 27, 1987, S. 61-93 (здесь и далее: средненижненемецкие формы в качестве сравнительного материала в таблицах); ders. Katalog sprachlicher Merkmale zur variablenlinguistischen Erforschung des Mittelniederdeutschen, II. // Niederdeutsches Wort. Beiträge zur niederdeutschen Philologie, 28, 1988, S. 75-106; ders. Katalog sprachlicher Merkmale zur variablenlinguistischen Erforschung des Mittelniederdeutschen, III. // Niederdeutsches Wort. Beiträge zur niederdeutschen Philologie, 30, 1990, S. 1-17; Schiller K., Lübben A. Mittelniederdeutsches Wörterbuch. 6 Bde. -Bremen, 1875-1881; Vaňková L. Medizinische Fachprosa aus Mähren. Sprache - Struktur -Edition. - Wiesbaden, 2004; Wegera K.-P. Morphologie des Frühneuhochdeutschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2. Aufl., Teilband 2. - Berlin; New York, 2000, 1313-1322; Weller A. Die Sprache in den ältesten deutschen Urkunden des deutschen Ordens. (Germanistische Abhandlungen, 39). -Breslau, 1911; Wiesinger P. Schreibung und Aussprache im älteren Frühneuhochdeutschen. Zum Verhältnis von Graphem - Phonem - Phon am bairisch-österreichischen Beispiel von Andreas Kurzmann um 1400. - Berlin; New York, 1996; WolfN.R. Regionale und überregionale Norm im späten Mittelalter. - Innsbruck, 1975; ders. Phonetik und Phonologie, Graphetik und Graphemik des Frühneuhochdeutschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2. Aufl., Teilband 2. - Berlin; New York, 2000, DOS-IS 13. В большинстве работ содержится лишь общая характеристика отдельных диалектов и их особенностей. В тех случаях, когда удалось обосновать конкретную атрибуцию фактов, встретившихся в тексте Московского фрагмента, ссылки приводятся в тексте раздела.

114

Краткий вокализм.

Понижение /i/ > /e/

Моск. фрагмент	CBH.	CHH.	значение
hemmelriche [27]	himel-rîche	hem(m)el-	«небесное царство»
henefart [40]	hin-vart, hine-vart	henevārt, hennevārt	«вознесение, смерть»
stern [129]	stirne, stirn	stērn(e)	«лоб»
sebenden [151]	sibende, siebente	sevende, (sevede)	«седьмой»
vel [153]	vil, vile	vêle, velle, vêl	«много, многий»
Werdiclich [43], werdigkeit [70], werdin [76,91,93]	wirdec (wirdic, wired, wierde)	werde, werdich, werdicheit	«величие», «великий»

Понижение /i/ > /e/ характерно как для средненемецкого [Paul 1953, 82; Eis 1958 (2), 149; Eggers 1969, 66; Жирмунский 1956 (3), 225, 231-232; Гухман 1955, 72, 117], так и для средненижненемецкого [Lasch 1974, 43].

В Московском фрагменте, в его части, содержащей главу лечебника Ортольфа Баварского, встречаются варианты sech / sy/i/ch, свн. siech «больной, прокаженный», снн. sêk c понижением и без понижения в следующем соотношении:

sechen - 4

sy/i/chen - 10

Таким образом, в данной части Московского фрагмента наблюдается преобладание верхненемецкой формы без понижения корневого гласного. При этом необходимо отметить, что в сн. sechen понижение /i/ > /e/

115

является вторичным после монофтонгизации /ie/ > /ī/, развернувшейся в средненемецких диалектах в ХП-ХШ вв. (см. ниже в разделе «Дифтонги»).

Сохранение безударного /е/ в средненемецком.

В отличие от южнонемецкого в средненемецком позже всего исчезает <е> в слабых позициях [Eis 1958, 150]. В тексте Московского фрагмента встретились следующие случаи:

gemisschet [11] «смешанный, разбавленный», сравн. свн. gemischet, gemischt

henefahrt [40] «вознесение, смерть», свн hin-vart, hine-vart

gebest [44] «давать, даешь», свн gëben, gibest, gibt

geleget [112] «класть, положил», свн legen, gelegt

Понижение /u/ > /o/:

Моск. фрагмент	CBH.	CHH.	значение
forste [34 и др.]	vorste	vorste	«князь, владыка», также для обозначения Бога, Христа
dorch [50 и др.]	durch	dör, dörch	«через, по»
konst [105] наряду с kunst [107]	kunst	kunst, вестф. konst	«мастерство, знание, искусство»
dorste[118]	dürsten, dursten, prät. durste, dürste	dorsten	«испытывать жажду»
hasel noz [143]	hasel-nuz	not, note	«лесной орех»
gebort [56]	geburt	gebort, geburt	«рождение, род, потомство»
hosten [165]	huosten	hosten	«чихать»

116

Данное явление характерно как для всей группы средненемецких диалектов [Paul 1953, 82-83; Eis 1958 (2), 149-150; Гухман 1955, 117], так и для средненижненемцкого [Peters 1987, 64]. В случае последнего примера из таблицы: hosten [165] речь идет, очевидно, о явлении, которому предшествовали другие процессы. Если в снн. hôsten долгое /ō/ сохранилось не расширенным из герм. *hōston < *hwōstōn, то сн. hōsten является изначально результатом средненемецкой монофтонгизации /uo/ > /ū/, сравн. свн. huosten < двн. huosten < герм. *hōston (см. ниже в разделе «Дифтонги») [Сравнительная грамматика, II, 1962, 61-62], затем, вероятно, сокращения долготы /ū/ > /u/ [Mettke 2000,71] и дальнейшего понижения /u/ >/o/.

Переход /o/ > /a/:

Данное явление было характерно для средневерхненемецкого в словах, находящихся в неударных позициях в предложении [Paul 1953, 83]. В тексте Московского фрагмента встретился следующий пример:

ader [128] свн. oder

also ab es eyn brant were [150] «похожий на ожог»

Лабиализация /e/ > /ö/:

Процесс лабиализации, развивающийся в позициях до или после /l/ или /sch/ относят к признакам развития от средневерхненемецкого к ранненововерхненемецкому [Paul 1953, 85; Mettke 2000, 72].

В рукописи Московского фрагмента три раза встречается вариант свн. schepfær(e), schephær(e) «Творец, Создатель» с нелабиализованным <е>:

scheppher [52, 92]

scheppers [89], (ср. сн. scheppêre, schepper, снн. schipper).

Долгий вокализм.

117

Отсутствие дифтонгизации узких долгих /ī/ > /ei/, /ū/ > /au/:

Моск. фрагмент	свн.	CHH.	значение
ysen [8]	isen	isern, isen	«железо»
myn[29 и др.]	nm	nm	«мой»
din [75, 92]	din	din	«твой»
si(y)n[96, 111]	sin	sin	«его»
czid [39]	zît	tît	«время, земная жизнь»
sniden [20]	sniden	sniden	«резать»
pin [25]	pîn, pîne	pîn, pîne	«боль, мýка, наказание»
libe [160]	lîp, lîb	lîf	«тело»
u(v)f(f) [14 и др.]	ûf, ouf	up, uppe	«на»
vz [67 и др.]	ûz, ouz	ût	«из»
dumen [122]	dume	dûm, dûme	«большой палец»

Дифтонгизация начинает распространяться в XII в. с юго-востока, из баварских диалектов. В XIV в. она проникает в восточнофранкский диалект, в XV в. - в диалекты Швабии, Тюрингии и восточной части средней Германии в целом [Mettke 2000, 65]. Восточносредненемецкий в целом не затрагивается процессами дифтонгизации вплоть до 1400 г. [Lindgren 1961, 40-42]. Дифтонгизация /ī/, /ū/ осуществляется в Богемии к началу XIV в., в Силезии - во второй половине XIV в., в верхнесаксонском и восточнотюрингском - в XV в. [Eis 1958 (2), 154], достигая в XVI в. западносредненемецкого [Paul 1953, 27]. В XIV-XVI вв. данное явление

118

становится одним из важнейших признаков формирующейся нормы национального языка [Жирмунский 1956 (2), 141]. В Московском фрагменте наблюдается полное отсутствие дифтонгизации долгих гласных, что может, с одной стороны, в хронологическом аспекте свидетельствовать в пользу того, что рукопись Московского фрагмента была написана не позднее начала XV в., если в качестве основного языкового влияния в данной рукописи определяется влияние восточносредненемецкого. С другой стороны, отсутствие дифтонгизации долгих узких гласных является также отличительным признаком средненижненемецкого, что может свидетельствовать в пользу его основного влияния на язык рукописи Московского фрагмента. Дифтонги.

Монофтонгизация /ie/ >/ī/, /uo/ >/ū/ или /ō/, /üe/ > /ü/:

Моск. фрагмент	свн.	CHH.	значение
lyber [29]	свн Ир, Hep < двн. liob	lêf	«дорогой, любимый»
liebe [58]	iebe < двн. liubī	lêvede, lêfde	«любовь, любви»
nysen [128]	niesen < двн. niosan	nêsen, neisen	«чихать»
gut [74]	guot < двн. guot	gût, gôt	«хороший»

Явление монофтонгизации возникает в ХП-ХШ вв. в средненемецких наречиях, возможно, в результате смешения с нижненемецкими монофтонгами [Жирмунский 1956 (2), 142; Besch 1967, 83; Гухман 1955, 88]. В южнонемецкой области оно распространяется лишь в качестве нормы нового литературного языка. В орфографии группа /ie/, потеряв свое дифтонгическое звучание, сохранилась как знак долгого

119

<ī>. Поэтому она употребляется в нововерхненемецком для обозначения долгого <ī> также и в тех случаях, где этот звук исторически происходит не из дифтонга, но из удлиненного краткого <i>, например свн. vil > нвн. viel [fi:l] «многий, много», сравни варианты написания в рукописи Московского фрагмента: fiele [2об., 166] и вариант с пониженным гласным в корне vel [157] [Жирмунский 1956 (2), 142].

Отсутствие расширения дифтонгов:/ei/ > /ei/ [ai], /ou/> /au/:

Моск. фрагмент	CBH.	CHH.	значение
ouch [75]	ouch, ôch, och	ôk	«также»
touffe [30 др.]	toufe, touf	dope	«крещение»
ho wens* [10]	houwen	houwen, howen, hoggen	«толкать, колоть»
gloubyn [74]	g(e)loube	gelove, gelôf	«верой»
enthoupte [80]	enthoubeten, enthoupten	enthoweden, enthoven	«обезглавить»
oclederen [138-139], achleden [143]	ouge	ogen-, ôch-lit, -let	«веко, веки»

* В данном случае речь идет о форме повелительного наклонения глагола *howen с энклитическими формами местоимений es (ср. р. ед. ч. 3 л. вин. п.) и снн., сн. en (м. р. ед. ч. 3 л. дат. п.): how-en-es «сделай ему этим надрезы».

Процесс расширения дифтонгов начинает распространяться из южнонемецких диалектов и относится к одному из признаков образования фонетической системы новонемецкого языка [Жирмунский 1956 (2), 141-143; Mettke 2000, 68]. Таким образом, данный признак может быть

120

хронологическим. В рукописи Московского фрагмента встретились только формы с нерасширенным дифтонгом или расширенный дифтонг не находит здесь отражения на письме. Отсутствие форм с расширенным дифтонгом может свидетельствовать, с одной стороны, о том, что рукопись Московского фрагмента была написана не позднее начала XV в. С другой стороны, отсутствие расширения дифтонгов /ei/ и /ou/ может свидетельствовать о влиянии на язык рукописи Московского фрагмента средненемецкого или средненижненемецкого, где /ei/ и /ou/ монофтонгизировались в долгие гласные: в нижненемецком /ei/ > /ē/, /ou/ > /ō/, в средненемецком /ei/ > /ē/ или /ā/, /ou/ > /ō/ или /ā/ [Жирмунский (1) 1956, 139]. В двух последних примерах прослеживается результат средненемецкой монофтонгизации /ou/ > /ō/ или /ā/: oclederen [138-139], achleden [143].

Переход /iu/ > /u/:

Моск. фрагмент	свн.	снн.	значение
suche [163]	siuche	suke	«болезнь, напасть, эпидемия»
lute [163]	iut, liute	lût, lude (мн. ч.)	«народ, люди»

Данное явление наблюдалось в мозельскофранкском, гессенском, северотюрингском и мейсенском [Paul 1953, 83; Жирмунский (3) 1956, 212].

Консонантизм.

Верхненемецкое передвижение согласных:

121

Данное явление было проведено не полностью в группе средненемецких диалектов. Так, процесс передвижения западногерманского /p/ в анлауте и /рр/ в инлауте > /pf/, распространявшийся из южнонемецкого, не нашел отражения в средненемецком. В части рукописи Московского фрагмента, содержащей стихотворную молитву к апостолам, трижды встречается вариант свн. schepfær(e), schephær(e) «Творец, Создатель»:

scheppher [52, 92]

scheppers [89]

Последний случай может свидетельствовать о средненемецком влиянии: ср. сн. scheppêre, schepper, а также снн. schipper.

Переходное интервокальное /w/ вместо /j/:

Моск. фрагмент	свн.		CHH.		значение
sewe [12]	sæ(je)n, двн.	seien			«сеять»,
	sāen				изначально
					«рассыпать,
					распылять»
gluwenden [8]	glüe(je)n,	glui,	gloi,	glo,	«раскаленный»
	glüewen,	glei
	glüendic
	двн. gluoen

Г. Айс характеризует использование интервокального /w/ вместо /j/ как особенность восточнофранкского диалекта, относя последний к западносредненемецкому ареалу [Eis 1958 (2), 154]. По мнению других исследователей, восточнофранкский диалект принадлежит южнонемецкому ареалу [Филичева 1992, 84; Paul 1953, 5]. Х. Меттке указывает на то,

122

что использование интервокального /w/ характерно также для тюрингского и рейнскофранкского диалектов [Mettke 2000, 18].

/s/ в анлауте перед сонорными и перед /w/:

Моск. фрагмент	свн.	CHH.	значение
smalcz [18]	smalz	smalt, smolt	«жир»
sniden [20]	sniden	sniden	«резать»
slaffe [38], sleffet [143]	slapen	slapen	«спать»
swer [103]	swёre, swёrswer	swer, swere	«болезнь, опухоль»

Написание /s/ в анлауте перед сонорными и перед /w/, начиная с XIII в., постепенно заменяется на /sch/ [Mettke 2000, 93-94]. Написание /s/ в сочетаниях sm-, sn-, sl-, sw- остается характерной чертой как восточносредненемецкого [Ising 1968, T. 1, 49], так и средненижне-немецкого.

4.2.2 Фономорфологические и морфологические особенности.

Свн., сн., снн. bringen /brengen:

Форма глагола brengen «приносить, приводить» (свн. bringen) с [e] в корне характерна как для средненемецкого, так и для средненижненемецкого. Х. Меттке отмечает, что средненемецкая форма появилась не в результате понижения /i/ > /e/, но является результатом палатализации слабой формы *brangjan (умлаут) [Mettke 2000, 45]. Р. Петерс возводит снн. brengen к древнесакснскому brengian, а снн. bringen к древнесаксонскому bringan. При этом он отмечает, что форма brengen

123

наблюдается в вестфальском и, частично, в остфальском и является характерной особенностью нидерландско-вестфальско-средненемецкого языкового ареала, тогда как форма bringen характерна для остфальского и севернонижненемецкого [Peters 87, 77]. Cр. в рукописи Московского фрагмента: brenge «приведи» (повелит. накл.) [1лиц., 26].

4.2.3 Лексические особенности.

Обозначение понятий «болезнь», «недуг» и «боль» в Московском фрагменте.

В немецком языке существует несколько синонимов для обозначения таких понятий, как «болезнь», «недуг» и «боль». В XIV в. в рукописях широко использовалось свн. sêre со значением «физическая или моральная боль, мука, нужда» [Lexer 1956, 192]. В памятниках XV в. это обозначение практически не встречается. В западных районах средней части Германии, а также на востоке Нидерландов в средневековый период широко использовалось существительное smert(z)en с нижненемецким или верхненемецким вариантом согласного в корне слова [Тemmen 1997, 135]. В течение XV в. оно распространилось на всей территории верхненемецкого. Однако существовали области, где преобладали другие обозначения. Так, на северо-западе более частотным было существительное свн. pîn(e), сохранившееся и по сей день в нижнерейнском, рипуарском и вестфальском [Temmen 1997, 135]. Для восточносредне-немецкого было характерно другое обозначение - свн. wêtage [Ising 1968, T. 1, 65]. В частях Московского фрагмента, содержащих ветеринарно-медицинские рецепты, стихотворную молитву к апостолам и главу 72 лечебника Ортольфа Баварского, встречаются пять различных обозначений для понятий «болезнь», «недуг» и «боль». В тексте первого из трех ветеринарно-медицинских рецептов из лечебника мастера Альбранта

124

встретилось существительное wetage в форме родительного падежа die stat des wetages [9], имеющее в данном случае значение «рана» и получившее большое распространение в восточносредненемецком. В тексте молитвы к апостолам встретилось существительное pin, которое может обозначать в данном случае как физическую боль и болезнь, так и духовное страдание: vor aller pin [25] «от всякой болезни», «от всякого страдания»³⁰. В значении болезни данное существительное использовалось, в основном, в средненижненемецком, тогда как в значении духовного страдания оно встречается в памятниках различных диалектных вариантов [Ising 1968, T. 1, 65]. В четвертой части Московского фрагмента встречаются несколько вариантов обозначения болезни, образованных от германских основ *seuka- и *suhti-: свн. или снн. существительное женского рода sucht [114], и его вариант мужского рода, встречавшийся только в средненемецком sucht(e) [119, 128, 144, 151, 154]. В той же части рукописи встречаются также сн. варианты свн. siuche и свн. siechtac, -tage, ср. suche [122, 140], suchtage [133, 136]. Данные слова использовались только для обозначения болезней, в частности, для обозначения чумы, проказы, лихорадки, ревматизма, слабоумия и буйного помешательства [Lexer 1956, 217].

Наличие в тексте Московского фрагмента четырех обозначений болезни, отмеченных различным географическим распространением, может служить дополнительным признаком, определяющим компилятивный характер данного памятника.

4.2.4 Различные классы слов. Личные местоимения.

³⁰ См. подробнее значение и этимологию слов Schmerz, Pein, Weh [Hoffmann 1956].

125

Для средненемецкого была характерна форма личного местоимения 3 л. ед. ч. м. р. - her, he, hie, в отличие от средневерхненемецкой формы er [Eis 1958, 150; Гухман 1955, 117; Barth 1938, 103; Eggers 1969, 66; Жирмунский 1956 (3), 425]. Форма местоимения he характерна также для средн енижненемецкого [Härd 2000, 1229]. В тексте Московского фрагмента встречаются следующие варианты:

her [94, 108, 112, 120, 125, 132, 139, 143, 153, 156]

he [56, 84]

er[71, 106]

Из приведенных примеров видно, что в рукописи преобладают средненемецкие формы her (10 из 14-ти), по сравнению с двумя средневерхненемецкими формами er и двумя формами he, которые могли относиться как к средненемецкому, так и к средненижненемецкому.

В части Московского фрагмента, содержащей молитву апостолам, встретилась средненижненемецкая форма местоимения 3 л. ед. ч. ж. р. su [25, 26] [Härd 2000,1229].

В рукописи Московского фрагмента наблюдается наличие фонетических вариантов форм личных местоимений 3 л. ед.ч. м. р. в косвенных падежах: формы im(e), in, которые могли встречаться как в средневерхненемецком, так и в средненемецком, и формы em(e), en(en), которые могут быть отнесены к средненемецкому или средненижненемецкому. В части Московского фрагмента, содержащей главу 72 лечебника Ортольфа Баварского, отмечено преобладание средневерхне-немецкой/средненемецкой формы винительного падежа местоимения 3 л. ед.ч. м. р. yn (13 случаев):

ет [154]

еп [84, 146]

ут [102, 129, 160],

126

уте[Ш] уп [119 и др.]

Глаголы.

Глагольные префиксы (превербы).

Характерной чертой как средненемецкого, так и средненижненемецкого является вариант глагольного префикса vor-(иногда vur-) вместо ver- [Eis 1958, 149; Eggers 1969, 66]. В средненижненемецком приставка ver- отсутствовала, и использовался только префикс vor-, который этимологически представлял собой слияние нескольких родственных форм *furi-, *far-, *fer-, *fur-, *fir- [Gallée 1993, 119]. В третьей части Московского фрагмента, содержащей молитву к апостолам, встретился следующий пример:

vorgesse [75], свн. vergiezen «пролить (кровь)»

Отпадение -n в инфинитиве

Отпадение -n в инфинитиве глаголов было характерно для гессенской, восточнофранкской и тюрингской областей уже в древневерхненемецкую эпоху [Eis 1958, 153], особенно характерным данное явление было для северотюрингского [Ising 1968, T. I, 48]. В фрагменте лечебника встречается 5 форм с отпадением -n и 6 форм без отпадения.

Все формы инфинитива без —n представлены только в третьей части Московского фрагмента, содержащей стихотворную молитву к апостолам. Здесь встретились формы инфинитива в сочетании с глаголами wollen, lass en и muessen:

du woldest laze dich crucige [73-74] «ты добровольно позволил себя

распять»

127

lisze du enthoupte dich [80] «ты позволил себя обезглавить»

liize crucze [86] «позволил распять»

lisze totе [90] «позволил убить»

musze bygeste [97] «должен поддержать»

liez griffe [101] «позволил вложить персты»

Формы инфинитива, сохраняющие конечное -n, встречаются в четвертой части Москвского фрагмента, содержащей отрывки лечебника Ортольфа Баварского в сочетании с глаголами wollen (здесь: в функции глагола werden, то есть со значением будущего времени), sollen и kennen:

wolde wachsen [104] «увеличится»

кеппеп sal [108] «должен знать»

sulle sterben [109] «должен умереть»

saltu erkennen [158] «ты должен определить»

salman helfen [161] «нужно помочь»

sal man fleon [163] «нужно избегать»

sollen

В тексте Московского фрагмента 3 раза встречается форма презенса 3 л. ед. ч., которую можно отнести как к восточносредненемецкому, так и к средненеижненемецкому:

sal [108, 161, 163],

а также форма презенса 2 л. ед. ч. с тем же гласным в корне с энклизой личного местоимения:

saltu [158]

Глагол sollen употребляется также в функции вспомогательного глагола для передачи значения будущего времени:

sulle sterben [109]

gen - gehen

128

Наряду с формами gan в алеманнском и рейнско-франкском, в баварском, франкском и средненемецком были распространены формы gen. В пятой части Московского фрагмента, содержащей правила против эпидемий встретился следующий пример:

get (презенс, 3 л. ед.ч.) [170]

коттеп

Свн. глагол komen отличался в средненемецком образованием форм претерита: сравни сн. quam - quōmen, ср. баварское и восточнофранкское кот — kōmen (chom — chōmen) и алеманское kam — kōmen. В Московском фрагменте встречаются две формы презенса и формы претерита, которые могут отражать как средненемецкое, так и средненижненемецкое влияние:

котеп (3 л. мн. ч.) [164]

kumt(3л. ед.ч.) [168]

quam (3 л. ед. ч.) [114 и др.] - 11 случаев

Графематические особенности рукописи Московского фрагмента были описаны в разделе «Общие принципы издания». Здесь нет необходимости повторно излагать данный материал, однако, следует отметить графематические особенности, характеризующие отдельные части сборника Московского фрагмента. Так, написание b вместо w в анлауте в bider, отмеченное в третьем ветеринарно-медицинском рецепте, характерно для баварского; в четвертой части Московского фрагмента, содержащей окончание главы 71 и главу 72 лечебника Ортольфа Баварского, в анлауте встречается вариант написания /th/: thage [120], а в пятой части, содержащей правила против эпидемий, дополняющие главу 72, встречается вариант написания thun [168]. В обоих случаях /th/ используется для передачи германского */d/ в позиции начала слова, что является характерной чертой средненемецкого [Moser 1909, 105].

129

Характерным для средненемецкого является также написание /i/ в безударных слогах, которое здесь преобладает до XV в. (см. выше).

Выводы.

Результаты языкового анализа Московского фрагмента показали, что точная диалектная атрибуция данной рукописи. Большинство языковых особенностей Московского фрагмента нельзя отнести к определенному диалекту в связи с отсутствием примарных признаков. Большое количество черт, характеризующих языковой облик Московского фрагмента, может быть отнесено как к средненемецкому, так и к средненижненемецкому:

1. отсутствие дифтонгизации узких долгих /ī/ > /ei/, /ū/ > /au/;

2. отсутствие расширения дифтонгов:/ei/ > /ei/ [ai], /ou/ < /au/, а
также их монофтонгизация /ei/ > /ē/ и /ā/, /ou/ > /ō/ и /ā/;

3. понижение /i/ > /e/;

4. понижение /u/ > /o/;

5. сохранение /s/ в сочетаниях sm, sn, sl, sw в анлауте;

6. форма личного местоимения м. р. he;

7. глагольная приставка vor-;

8. форма претерита глагола kommen с лабиализованным
согласным quam;

9. формы глагола sollen: sal, saltu.

Наряду с перечисленными языковыми особенностями, которые могут быть отнесены как к средненемецкому, так и к средненижненемецкому, в тексте Московского фрагмента наблюдается ряд особенностей, характерных только для средненемецкого:

130

1. переходное интервокальное /w/ вместо /j/;

2. сохранение безударного /е/;

3. монофтонгизация /iu/ > /ū/, встречающаяся в мозельском,
гессенском, северотюрингском и мейсcенском;

4. монофтонгизация /ie/ > /ē/, /uo/ > /ū/, характерная для
среднефранкского и, частично, гессенского;

5. переход /о/ > /а/ в восточносредненемецком в неударных
позициях в предложении;

6. отпадение -n в инфинитиве;

7. форма местоимения м. р. her;

8. использование графемы /th/;

9. /i/ в безударных слогах.

Кроме того, в рукописи Московского фрагмента отмечено наличие языковых черт, которые могут, с одной стороны, характеризовать его диалектную принадлежность, но с другой стороны, наличие или отсутствие которых может быть свидетельством переходных процессов от средневерхненемецкого к ранненововерхненемецкому. Так, отсутствие дифтонгизации /ī/, /ū/ может свидетельствовать о том, что этот текст был написан в первой половине XV в., так как уже во второй половине XV в. это явление широко распространилось вплоть до восточной части средней Германии. Выбор в пользу хронологического объяснения подтверждается результатами палеографического анализа, в соответствии с которым почерк переписчика Московского фрагмента относится к XV в.

Несмотря на то, что невозможно осуществить точную диалектную атрибуцию Московского фрагмента, необходимо отметить, что некоторые языковые особенности преобладают в отдельных частях рукописи и коррелируют с границами фрагментов, из которых она состоит. Это может служить дополнительным доказательством того, что текст Московского фрагмента является компиляцией, и части, из которых он состоит,

131

происходят из различных рукописей. Таким образом, необходимо провести анализ языковых особенностей Московского фрагмента в связи со стадиями создания рукописи. Выявленные вследствие данного анализа черты, характеризующие отдельные части сборника и не встречающиеся в других, должны быть, по всей видимости, отнесены к стадии существования отдельных рукописей, использовавшихся при создании компиляции в качестве источников, тогда как особенности, характерные для всех частей Московского фрагмента, должны быть отнесены к стадии создания компилятивного сборника. Таким образом, языковые характеристики текста Московского фрагмента в целом и каждой его части отдельно в большой степени связаны с процессами создания компиляции, о чем пойдет речь в следующей главе.

ГЛАВА III. Языковые и жанровые особенности компилятивного текста.

1. Жанр компиляции в немецкой медицинской литературе позднего Средневековья.

Прежде чем обратиться к жанру компиляции в немецкой средневековой медицинской литературе, необходимо дать определение понятия «жанр».

В отечественных и зарубежных историко-лингвистических исследованиях используются различные термины для обозначения разновидностей текстов. Основополагающим в немецкой германистике стал термин Textsorte, появившийся в 60-е гг. XX в., и перенятый также отечественными германистами (вид, жанр, тип, сорт текста). Немецкие исследователи понимают под этим термином «нехудожественные типы текстов различных областей письменной и устной коммуникации. Этот термин применяется для обозначения всех видов текстов повседневного и

132

специализированного характера (правовые и регулирующие, технические, научные), а также текстов средств коммуникации и массовой информации» [Steger 1998, 286; ср. Бабенко 2000, 13]. В области художественной литературы исследователи придерживаются традиционного термина Gattung (литературный жанр).

Анализ совокупностей жанров текстов на различных этапах истории языка позволяет установить, что особую роль в определении их специфических признаков играет прагматический аспект. Так, Д. С. Лихачев, указывая в своем исследовании по древнерусской литературе, что в древнеславянских литературах жанры выделялись по иным признакам, чем в новой литературе, подчеркивал ведущую роль прагматического аспекта: «Главным было употребление жанра, та «практическая цель», для которой предназначался жанр» [Лихачев 1998, 47]. По тематическим и функциональным признакам исследователи объединяют жанры текстов в группы. В. Г. Адмони выделяет три таких группы текстов: сакральные, утилитарные и художественные [Адмони 1994, 112]. Н. Н. Семенюк предлагает для обозначения таких совокупностей текстов термин «вид письменности» [Семенюк 1972, 47]. Понятие вида письменности «объединяет жанры, связанные общностью назначения, цели, но различающиеся тематикой, а также частными компонентами в своей формальной организации и в своих функциях» [Бабенко 2003, 12-13].

Применительно к медицинским текстам немецкой средневековой литературы целесообразно использовать обозначение «средневековая медицинская письменность» в отличие от современных текстов по медицине, при создании которых используются общие жанры современной научной литературы (монография, научная статья и др.). Средневековая медицинская письменность включала различные жанры текстов, подразделявшиеся на более крупные жанры (трактат, лечебник, травник, сборник гигиенических правил, сборник рецептов) и жанры меньшего

133

объема (рецепт, прогноз, трактат малого объема и др.). При этом медицинская компиляция должна быть выделена как самостоятельный жанр медицинской письменности со своей прагматикой и специальными средствами формальной организации. Однако прежде чем обратиться к жанровой специфике медицинской компиляции, необходимо отметить основные этапы ее развития.

Основным источником научных знаний на Западе, и в частности, знаний в области медицины, как известно, на протяжении всего Средневековья являлись трактаты греческих авторов. Начиная с IV в., особую популярность приобрели переработанные произведения греческих авторов, отличавшиеся небольшим объемом и ориентацией на практические знания, а не на теорию, которая преобладала в оригиналах. Так, в форме писем и диалогов, возникли первые медицинские компиляции. Рассчитывая на больший успех у читателей, авторы этих произведений подписывались именами известных греческих и арабских врачей - Гиппократа, Галена, Александра и других. В VI-VII вв. эти компиляции были переведены на латынь, и одновременно стали возникать их латинские обработки. У. Штолль отмечает в предисловии к изданию Лоршского лечебника конца VIII в. ('Das Lorscher Arzneibuch'), что в медицинской литературе раннего Средневековья следует различать латинские переводы и компиляции греческих авторов, с одной стороны, и произведения, писавшиеся на латыни, с другой [Stoll 1992, 17]. Лоршский лечебник является ярким примером латинской компиляции переработанных трактатов греческих авторов, в основу которого легли произведения I—VII вв., отдельные части которых встречаются во многих компиляциях. Создавая компиляцию, неизвестные авторы каждый раз составляли материал по-разному, дополняя и изменяя содержание.

134

Поэтому при сравнении различных компиляций редко встречаются отрывки, в точности повторяющие друг друга.

В конце XII в. появились два произведения немецкой медицинской специальной литературы, ставшие источником медицинских произведений последующих столетий, о которых говорилось в главе I настоящего исследования: 'Bartholomäus' и 'Macer'. Данные лечебники можно отнести к первому уровню компиляций, которые писались на немецком языке. Их авторами были ученые врачи, обучавшиеся в Болонье, Монпелье, Салерно и хорошо владевшие латынью. Они могли заниматься практикой, однако, в первую очередь, они распространяли знания, полученные ими в ходе обучения, пробуждая интерес людей, не получивших академического образования, к написанию на родном языке медицинских произведений, основывавшихся на академических знаниях. В качестве основного материала для своих произведений они использовали латинские тексты, которые они при включении в компилятивные сборники переводили на немецкий язык.

Собственно немецкие медицинские компиляции, образующие второй уровень компилятивных текстов, начинают появляться незадолго до начала XV в. В их основу, наряду с переводами латинских текстов, легли также фрагменты ставших к тому времени популярными немецких лечебников, в том числе уже упоминавшихся 'Bartholomäus' и 'Macer'. В силу того, что латынь еще сохраняла ведущую роль в области образования и науки, многие немецкие компиляции второго уровня могли содержать фрагменты на латинском языке. Материал немецких компиляций, как и в случае латинских компиляций, составлявшихся из фрагментов переведенных греческих произведений, составлялся и дополнялся неизвестными авторами по-разному. Таким образом, анонимность в Средние века не исключала проявление авторской индивидуальности, которая могла проявляться «в технике компиляции и переработки

135

редактором исходного текста в новый, в комментариях и вставках переписчика» [Бондарко 2003, 27-28].

К сожалению, проблеме компиляции в филологической литературе до настоящего времени не уделялось внимания: недостаточно изучены изменения, происходящие с текстом и его языком в процессе компилирования, нет сравнительных исследований, посвященных особенностям компиляций в различных видах письменности. Поэтому исследования Н. А. Бондарко представляют большой интерес для данной работы, несмотря на то, что они сделаны на ином материале (немецкая духовная проза XIII в.).

В медицинской литературе, как уже было сказано выше (глава II, раздел 4.1), следует различать вклад нескольких вторичных авторов, создававших медицинские компиляции первого, второго и дальнейших уровней.

Московский фрагмент немецкого лечебника можно отнести к следующему, третьему уровню компилятивных текстов. Включенные в него материалы различного происхождения были подвержены неоднократной обработке, а основной целью его создания являлось использование в повседневном обиходе непрофессиональными пользователями. Как было показано в обзоре истории немецкой медицинской литературы (глава I, раздел 3), возникновение различных уровней компиляции было связано с изменением круга авторов и реципиентов. Авторы и реципиенты компиляций третьего уровня составляли обширную группу; здесь отсутствовало ограничение по признаку учености ~ неучености, характерное для компиляций первого уровня, а также по профессиональному признаку (принадлежность к группе врачей), определявшее круг авторов и реципиентов компиляций второго уровня. Компиляции третьего уровня могли создаваться врачами, служащими и горожанами. Реципиентами являлись люди,

136

заинтересованные в получении научных знаний в доступной форме для применения, в основном, в повседневном обиходе (мелкие и крупные землевладельцы, горожане и т. п.). При этом, не исключалась возможность создания таких текстов не для распространения, но для личного использования. Подобные тексты отличались простотой оформления.

Создатель рукописного сборника, часть которого дошла до нас в виде Московского фрагмента, очевидно, также не был профессионалом, выполнявшим заказ. Об этом свидетельствует целый ряд сделанных выше наблюдений. Так, палеографический анализ рукописи Московского фрагмента показал небрежность написания (колебания в размере букв), изобилие неточностей и исправлений. В тексте отсутствуют заголовки; отрывки отдельных памятников, использовавшихся компилятором Московского фрагмента в качестве источников, не отделены и никак не обозначены в тексте компиляции, отсутствует также разделение на части или главы. Лишь часть Московского фрагмента, содержащая текст стихотворной молитвы к апостолам, отделена горизонтальными и вертикальными линиями от других частей компиляции, что может свидетельствовать о стремлении компилятора (вторичного автора) наиболее точно передать вариант источника (см. выше). Эта «рамка» была, по всей видимости, расчерчена переписчиком Московского фрагмента до того, как им был написан текст молитвы, так как в рукописи неоднократно наблюдается ее нарушение.

Литература, относящаяся к третьему уровню компилятивных текстов, появилась в начале XV в. В основном, это были так называемые «домовые книги» (Hausbücher) [Crossgrove, 115-118]. В компиляциях под названием 'Buch vom Menschen, Tier und Garten' были собраны отрывки из различных рукописей, имевшие отношение к ведению домашнего хозяйства. Однако нередко сюда включались отрывки медицинских текстов. Наиболее часто в таких книгах встречаются отрывки из немецких

137

лечебников 'Macer', 'Ortolfs Arzneibuch', а также из сборников рецептов [Zimmermann 1986, 121-126]. В XVI в. данное направление в литературе получило название «литература для главы семейства» (Hausväterliteratur), которое существовало до XVIII в. [Hoffmann 1959, 63-86]. «Литература для главы семейства охватывала группу произведений, включавших сведения о ведении домашнего хозяйства и возделывания земли .… Авторами могли быть служащие, землевладельцы, духовные лица, а также люди, принадлежавшие к другим профессиям. Адресатами произведений большого объема были, очевидно, влиятельные землевладельцы, тогда как произведения меньшего объема предназначались небольшим хозяйствам» [Fromberg 2001, 89-90]. Как уже было сказано в первой главе настоящего исследования, тексты типа «Книга о человеке, животных и саде» являются последней - третьей стадией развития средневековых медицинских компиляций. В основу подобных произведений ложились более ранние немецкоязычные трактаты, сведения из которых в преобразованном виде должны были достигать широких кругов читателей. Примером такого текста является также Московский фрагмент.

2. Жанрообразующие признаки компилятивного текста.

Проведенный выше анализ процессов развития жанра медицинской компиляции в немецкой средневековой литературе показал, что основным условием появления и двигателем развития данного жанра являлась необходимость распространения специальных знаний во все более широкие круги читателей. «Для осознания текстов информативного характера, то есть их восприятия, понимания, запоминания и воспроизведения, особое значение имеет их формальная организация» [Vaňková 2004, 131]. Именно принцип компиляции обеспечивал возможность передачи конкретной информации в лаконичной форме для

138

более удобного ее усвоения. Сама по себе техника компиляции основывается на композиционных изменениях: информативных (вставки, пропуски) и комбинаторных (монтаж) [Бондарко 2003, 29]. Таким образом, компилятор выбирал подходящие по содержанию тексты или их части и различными способами объединял их в сборник. В медицинских компиляциях, в зависимости от цели автора, произведения могли объединяться одной темой (например, различные рецепты, гигиенические правила и небольшие трактаты, посвященные конкретному заболеванию), или объединять различные по тематике тексты в общеинформативных целях (например, упомянутые 'Bartholomäus', лечебник Ортольфа Баварского и т. д.).

Основная особенность компилятивного текста заключается в том, что при объединении различных текстов и их фрагментов в компилятивный сборник происходило их преобразование на различных уровнях:

- наличие нового адресата и новой цели повествования влекло за собой
преобразование прагматических характеристик текстов прототипов;

- смена общей тематики компиляции вела к изменению темы отдельных
прототипов не только имплицитными (см. ниже о ветеринарно-
медицинских рецептах Московского фрагмента), но и эксплицитными
средствами (см. ниже о теме чумы в Московском фрагменте);

- при трансформации в другой жанр тексты прототипов перерабатывались
в соответствии с новыми требованиями, что вызывало изменения в системе
их собственных жанрообразующих признаков;

- при переработке текстов прототипов компилятором менялся их языковой
облик: происходила смена языка (латинский заменялся немецким) или
переход на другой диалект, при котором, впрочем, могли сохраняться и
отдельные ареальные признаки прототипов;

- также мог изменяться стиль произведений, преобразовываться их
лексический, морфологический и синтаксический облик;

139

- компилятором могла быть преобразована также форма бытования текстов прототипов (стихотворное произведение в прозаической форме, латинские тексты в переводе на немецкий язык и др.).

2.1 Преобразование жанрообразующих признаков текстов прототипов.

В лингвистических исследованиях до сих пор не существует последовательного описания системы жанрообразующих признаков, в связи с чем при проведении дальнейшего анализа нам необходимо использовать собственные наблюдения, почерпнутые, в том числе, из результатов сравнительного рассмотрения других средневековых памятников.

Для жанровой характеристики различных текстов литературы специального и неспециального характера, вошедших в состав Московского фрагмента, можно выделить некоторые конституирующие признаки, представленные ниже в виде оппозиций:

• языковой признак: латынь ~ немецкий язык;

• стихотворная ~ прозаическая форма произведения;

• письменная ~ устная форма фиксации;

• теоретический (научный) ~ практический (производственный)
характер содержания (например, трактат ~ лечебник);

• нейтральность ~ эмоциональная окрашенность;

• компилятивная ~ некомпилятивная форма;

• малый ~ большой объем текста;

• наличие ~ отсутствие дробления на более мелкие части (главы,
разделы, параграфы и т. д.);

140

• наличие ~ отсутствие специальных способов организации материала
(например, схема a capite ad calcem в лечебниках и сборниках
рецептах);

• наличие ~ отсутствие заглавия, заголовков и рубрик (например, в
жанре «рецепт»).

На основании данных признаков можно охарактеризовать отдельные жанры текстов, представленные в Московском фрагменте, а также, наблюдая за преобразованиями их структуры, потребовавшихся для объединения данных текстов в сборник, сделать некоторые выводы о жанровых особенностях данного компилятивного текста.

В тексте Московского фрагмента наблюдаются преобразования всех частей сборника как на уровне макроструктуры текста, объединяющей его жанровую структуру и членение, так и на уровне микроструктуры текста, основывающейся на выборе синтаксических и лексических средств [Fix 1998].

Для выяснения степени и характера преобразования, которому подвергается текст при компиляции, необходимо сравнить его признаки до и после компиляции, то есть в форме отдельной рукописи и в составе компилятивного сборника. В рамках настоящего исследования удалось установить прототипы лишь для двух частей Московского фрагмента: трех ветеринарно-медицинских рецептов и окончания главы 71 и главы 72 лечебника Ортольфа Баварского. Это позволило провести более подробный сравнительный анализ данных частей Московской компиляции с их возможными прототипами и другими аналогичными произведениями и выявить изменения жанровой и синтаксической структуры, характерные для текста Московского фрагмента. Для сравнительного анализа ветеринарно-медицинских рецептов был взят текст самой ранней сохранившейся рукописи лечебника Мастера Альбранта [Eis 1960, 14-21], а также текст мюнхенского лечебника для лошадей середины XV в. [Sudhoff

141

1913, 226-230]. Для сравнительного анализа отрывков из лечебника Ортольфа Баварского был взят текст наиболее ранней Штутгартской рукописи лечебника, а также текст латинского прототипа псевдогиппократического трактата 'Capsula eburnea', содержащегося в главе 72 лечебника Ортольфа.

Что касается заговора и стихотворной молитвы, обращенной к апостолам, то, не располагая другими списками этих памятников, мы были вынуждены ограничиться наблюдениями, сделанными на материале нашего памятника, либо привлечь аналогичные памятники.

Макроструктурные преобразования.

I. Заговор против пятен на одежде.

Для заговора отличительным признаком является форма бытования -латинский язык. Характерным признаком заговоров христианского характера с медицинской тематикой является рекомендация использования молитвы «Отче наш» для излечения болезни или других целей, в данном случае, для удаления с одежды пятен от мочи. В подобных заговорах также часто имеется ссылка на св. Иова, что объясняется содержанием библейской книги, в соответствии с которой св. Иов был болен проказой и излечился от нее. Ссылки на св. Иова встречаются также в ветеринарно-медицинских средневековых произведениях, сравни «Заговор против червя» из Прусской компиляции XV в. [Eis 1985, 136]: "Der worme woren drey, die synte Job byssen. der eyne der was swartz, der ander weys, der dritte roth. sünte Job, der worm der ist tot…_” " «Были три червя, что укусили св. Иова. Один был черный, другой - белый, третий - красный. Св. Иов, да умрет червь…». Далее в том же заговоре имеется ссылка на «Отче наш»: "und kere das pfert czu dreymolen umbe noch der sonne und kny neder ken die

142

sonne und sprich iij pater noster und iij aue Maria…_”" «И поверни лошадь вокруг себя по направлению к солнцу три раза и встань на колени против солнца и прочти три раза «Отче наш» и три раза «Богородице дево радуйся»…»

Автор Московского фрагмента сохранил в компиляции форму бытования заговора. Текст передан на латыни. Имеет место также большое количество различных сокращений. Это свидетельствует о том, что переписчик Московского фрагмента был знаком с традицией сокращений и с научной письменностью.

II. Ветеринарно-медицинские рецепты.

Приступая к сравнительному анализу ветеринарно-медицинских рецептов, необходимо отметить общие признаки, характеризующие жанр текста «рецепт».

Средневековые медицинские рецепты, как правило, были объединены в сборники, которые представляли собой, наряду с лечебниками, один из основных жанров в немецкой медицинской литературе Средневековья, отличавшихся компилятивным характером. Сборники рецептов писались в основном по латинским образцам. Материал мог составляться двумя способами. В первом случае рецепты располагались в соответствии с целью их применения, во втором - в соответствии с указанными в них способами лечения и лекарственными средствами. В случае, если материал был слишком обширен, мог применяться дополнительный способ упорядочения рецептов по схеме, которую использовали ученые медики из Салерно a capite ad calcem. В соответствии с этой схемой материал располагался применительно к различным частям тела, начиная с головы и заканчивая ногами.

143

В некоторых случаях рецепты располагались в свободном порядке. Примером такой компиляции является рукописный сборник рецептов XVI в. из Бургштайнфурта ('Die medizinische Rezepthandschrift Burgsteinfurt Hs. 15'). В предисловии к изданию этого сборника М. Теммен отмечает, что рецепты расположены в свободном порядке, а не по принципу a capite ad calcem и не по алфавиту. В то же время во многих случаях приведены подряд несколько различных рецептов для лечения одного заболевания, которые образуют своеобразные связки (Bündelungen) внутри сборника. Такой способ расположения материала, заключавшийся, с одной стороны, в расположении различных рецептов в свободном порядке, а с другой стороны, в объединении нескольких рецептов против одного заболевания, свидетельствует, по мнению автора, о том, что писавший сознательно выбирал рецепты из различных источников для того, чтобы затем объединить их в сборнике [Temmen 1998, 22-26].

В сборниках каждый рецепт, как правило, выделялся. В качестве маркеров могли использоваться новая строка, инициалы, заголовки. Так, в наиболее старых сохранившихся рукописях лечебника Мастера Альбранта начало каждого рецепта маркировано инициалом³¹.

У. Штолль приводит в предисловии к изданию Лоршского лечебника общую схему организации материала, лежавшую в основе отдельных рецептов из компилятивных сборников [Stoll 1992, 19]:

1) Заглавие, которое содержало название болезни, обозначение части тела, для лечения которой применялся данный рецепт или наименование основного ингредиента, в зависимости от того, по какому принципу располагались рецепты в сборнике: с ориентацией на

³¹ См. фотокопии в издании: Eis G. Meister Albrants Roßarzneibuch im deutschen Osten, -Hildesheim; Zürich; New York, 1985, с. 159-160: 1) Anfang der älteren Handschrift (13. Jh.) Cod. VIII E 12, Bl. 7r der Prager National- und Universitätsbibliothek; 2) Anfang der Niederschrift Siegmunds von Königgrätz (1435) Cod. IV E 16, Bl. 11 1r der Prager National- und Universitätsbibliothek; 3) Anfang der Schlägler Fassung (15. Jh.) Cod. 194, Bl. 147r der Prager National- und Universitätsbibliothek.

144

лекарственное средство или на часть тела, для лечения которой применялся данный рецепт, то есть по уже упоминавшейся схеме a capite ad calcem.

2) Перечисление способов применения для рецептов,
расположенных с ориентацией на лекарственное средство.

3) Общее перечисление ингредиентов с указанием их количества
(вместе перечислялись ингредиенты растительного и животного
происхождения, а также минеральные вещества и приводился их вес).

4) Наставление по приготовлению лекарственных средств
(фармацевтические и технологические указания по приготовлению
отдельных компонентов и лекарства в целом).

5) Указания к применению и дозировке (время и длительность
принятия лекарства, доза).

Во второй части Московского фрагмента содержатся три рецепта, объединенные одним заголовком. Полученное единство построено в соответствии с приведенной выше схемой, за исключением некоторых пунктов:

1) Единое заглавие: Wider den muchen [7], содержащее указание
на болезнь, которую следует лечить, применяя данный рецепт. Под
muсhen в данном случае имеется в виду существительное свн. mûche,
означающее воспаление лошадиных конечностей, «мокрец» (см. выше).

2) Три различных способа приготовления и применения
ингредиентов [8-21], построенных по схеме «возьми что-либо,
приготовь и примени следующим образом». Три различных рецепта
преобразованы в тексте Московского фрагмента в единое целое, и в
соответствии с этим, способы приготовления ингредиентов относятся к
одному заболеванию, тогда как изначально второй и третий рецепты
предназначались для лечения других заболеваний (см. выше). Таким
образом, здесь наблюдаются изменения в семантике двух последних

145

рецептов, ранее предназначавшихся для лечения других заболеваний. После объединения их под одним заголовком вместе с первым рецептом подразумевается их использование для лечения заболевания, указанного в общем заголовке. Интересно отметить, что в рецептах используются формы императива глагола nehmen с различными вариантами гласного корня. В первом рецепте используется форма с гласным е в корне, а в двух других случаях - с гласным i (y). Это может указывать на то, что отдельные части рецепта были взяты автором компиляции из различных источников, или существовали в таком виде в оригинале, с которого был списан данный фрагмент, но первоначально все же имели различное ареальное происхождение.

В качестве лечебных средств используются раскаленное железо (gluwendes ysen), соль (salcz), испражнения собаки (hundes myst), икра, отложенная рыбами (vischleyche), куриное сало (huner smalcz) и так называемая «испанская зелень» (spensgrune) - основной ацетат меди (Cu[OH]2, [CH3COO]2Cu), обозначение которой является калькой лат. viride hispanicum, служившего наименованием красящего вещества, которое изначально получали искусственным способом в Испании [Mildenberger 1997, Bd. 4, 1827-1828]. Ацетат меди использовался, судя по примерам из рецептов Бургштайнфуртского сборника рецептов, в основном при приготовлении мазей для лечения различных ран ('Eyn guit wonden sallff’, 'Eyn gruen salue voer die fystole', 'Eyn salff toe fleischeenden wonden slafystelen, krebs vnd alten schaden die toe reynigenn' и др.) [Temmen 1998, 248]. В рецептах Московского фрагмента ацетат меди также упоминается в связи с лечением ран.

В конце рецепта упоминается кровопускание (so sal man yme dye adern bider vfsniden) - метод лечения, который был широко распространен в Средние века. В средневековой специальной литературе существовал отдельный жанр текстов «Трактат о кровопускании».

146

Таким образом, в составе Московского фрагмента ветеринарно-медицинские рецепты теряют раздельнооформленность, о чем свидетельствует утрата отдельных заголовков у второго и третьего рецептов: все три рецепта объединены одним заголовком Wider den muchen [7], принадлежавшим изначально только к первому рецепту. Кроме утраты заголовков, рецепты Московского фрагмента также характеризуются простым оформлением (отсутствие специальных маркеров и украшений, например инициалов). Тем не менее, начало каждого рецепта маркировано новой строкой, конец рецепта отмечен маркером et cetera, что характерно и для других частей Московского фрагмента, за исключением стихотворной молитвы, а начало первых двух рецептов дополнительно маркировано заглавными буквами. При этом различные варианты формы инфинитива глагола nehmen, а также написание свн. wider через b, являющееся яркой баварской чертой, могут свидетельствовать о том, что три рецепта взяты из различных источников: в первом рецепте встретилась вариант формы инфинитива Nem [8], во втором рецепте - вариант Nym [13]; написание свн. wider с b в анлауте встретилось в третьем рецепте: bider [20].

III. Стихотворная молитва к апостолам.

Конституирующими признаками молитвы являются, во-первых, ее стихотворная форма, а также форма бытования - немецкий язык. Возможно, изначально молитва существовала в устной форме и была предназначена для устного воспроизведения. Для молитвы характерно личное обращение к святым и апостолам с просьбой о помощи (см. выше), что придает тексту оттенок эмоциональности: в формах обращения наблюдаются яркие эпитеты: например, Myn lyber engel zart [29] «всемилостивый ангел хранитель» (буквально: «мой дорогой»); o milder forste [66] «всемилостивый владыко». Обращения к архангелу Михаилу, к

147

ангелу хранителю и апостолам переданы в небольших группах, объединенных парными рифмами. Краткость строк и парные рифмы должны были, очевидно, способствовать запоминанию текста молитвы. Группы, объединенные парными рифмами, состоят из 4 - 6 строк с 2 - 3 парами рифм. На основании наблюдаемого в тексте молитвы совпадения границ групп с обращениями к отдельным святым можно было бы сделать предположение о том, что изначально эти фрагменты существовали отдельно и лишь в процессе компиляции были объединены в одно целое, однако, в случае обращения к апостолу Андрею наблюдается слияние с предыдущей группой (обращение к апостолу Петру): группа обращения к апостолу Андрею состоит из пяти строк, четыре из которых объединены парными рифмами, тогда как первая строка имеет ту же рифму, что и две последние строки предыдущей группы [78-86]:

sentepaul eyn vzerweltez vaz

Dorch den vngloubygen argin haz

so lisze du enthoupte dich

bid gatis vorste nu vor mich

Andrea sind du dich yrgebe alzo williclich

An daz crucze in den tod

bid ohen daz he myr vz not

helffe dorch den du dich

liize crucze alzo williclich

Совпадение рифм позволяет предположить, что текст молитвы Московского фрагмента изначально был включен в состав компиляции как цельное произведение. Необходимо также отметить палеографические особенности данной части текста, указывающие на то, что в данном случае переписчик старался точно передать текст прототипа в компиляции: несмотря на недостаточное количество места, автор старается сохранить последовательность строк и пользуется переносом, а также «уплотняет»

148

почерк. Возможно, что средневековые компиляторы старались не вносить изменения в такие жанры текста как «молитва» в связи с сакральным характером их содержания.

IV. Главы 71 и 72 лечебника Ортольфа Баварского.

Как уже было сказано выше, глава 72 лечебника Ортольфа Баварского содержит псевдогиппократический трактат 'Capsula eburnea'. Данный трактат уже в латинском переводе неоднократно использовался в медицинских компиляциях. В раннем Средневековье он был переведен на немецкий язык, однако не получил значительного распространения. После этого был осуществлен обратный перевод на латынь, и появилась вторая версия этого произведения, которая позднее вновь была переведена на немецкий язык и стала пользоваться большой популярностью [Keil 2000, 310-314]. Изначально трактат состоял из нескольких прогностических параграфов. Параграфы предваряла легенда о том, как был найден трактат. Для сравнительного анализа четвертой части Московского фрагмента, содержащей главу 72 лечебника Ортольфа Баварского, был привлечен текст наиболее ранней сохранившейся, Штутгартской рукописи лечебника. В данной рукописи глава 72 содержит 15 прогностических параграфов, тогда как четвертая часть Московского фрагмента состоит из 13 параграфов. Таким образом, при создании Московской компиляции автором были опущены параграфы 4 и 5 главы 72 лечебника Ортольфа Баварского.

Жанр лечебника является вторым по значимости жанром средневековой медицинской литературы на немецком языке после сборников рецептов. Как и жанр сборника рецептов, он отличался компилятивным характером. Компилятивные лечебники состояли, как правило, из нескольких частей. Они могли объединять отрывки

149

медицинских трактатов и псевдомедицинских текстов, рецепты, другие лечебники, травники, стихотворные произведения.

Характерные признаки жанра «лечебник» можно установить, рассмотрев другие авторитетные произведения данного жанра средневековой медицинской литературы. Ярким примером средневековой медицинской компиляции является нижненемецкий лечебник начала XV в. из собрания города Готы ('Das mittelniederdeutsche Gothaer Arzneibuch und seine Pflanzennamen'), который относят к концу XIV в. [Regel 1873, 14]. Он состоит из трех частей, написанных разными писцами. Первая часть включает в себя сборник рецептов 'Dudesche Arstedie', составленный по схеме a capite ad calcem и сопровождающийся регистром, где некоторые названия разделов написаны на латыни, и известный лечебник мастера Бартоломеуса ('Das Arzneibuch des Meisters Bartholomäus'). Вторая часть состоит из фрагмента травника, еще одного лечебника и книги о лечебных напитках. Третья часть начинается с главы о кровопускании (распространенном в Средние века методе лечения), которая неожиданно прерывается кратким рассказом о происхождении данного лечебника. Далее следуют стихотворение о сотворении мира и силе звезд, а также метафизическое исследование под названием «Зеркало природы» ('De spegel der naturen').

Как уже упоминалось выше, лечебник Ортольфа Баварского получил в Средневековье наибольшее распространение на территории Германии. Поставив задачу донести практикующим врачам основополагающие знания, содержавшиеся в латинских трактатах, средствами родного языка, Ортольф четко подумал композиционную структуру своего произведения. Лечебник делится на шесть уровней: 1) цельное произведение, 2) книги, 3) объемные трактаты, 4) отделы, 5) главы и 6) параграфы. Так, глава 72 лечебника содержит упоминавшееся выше прогностическое произведение 'Capsula eburnea', характеризующееся, в свою очередь, специфическим

150

разделением на параграфы, каждый из которых имеет одинаковую структуру: перечисление нескольких симптомов и определение дня смерти больного, которые образуют тема-рематическое единство. Начало и конец каждого отдельного параграфа совпадают с рамками данного единства. В начале текста приведена легенда о том, как был найден данный памятник.

Наибольшее количество преобразований наблюдается в данной части Московского фрагмента. Граница между главами 71 и 72 не маркирована заголовком. Начало главы 72 отмечено лишь новой строкой. В трактате "Capsula eburnea" сохраняется деление на параграфы, отмеченное новой строкой в начале и et cetera в конце каждого параграфа. Однако два параграфа из текста оригинала отсутствуют в тексте Московского фрагмента. Текст остальных параграфов несет следы синтаксической реорганизации, о чем подробнее будет сказано ниже.

V. Правила против эпидемий.

Последняя часть Московского фрагмента, содержащая текст, излагающий правила против эпидемий, оформлена так же, как параграфы предшествующей главы 72 лечебника Ортольфа Баварского, что создает впечатление аутентичности двух данных фрагментов. Правила изложены в двух параграфах, по объему схожих с параграфами 'Capsula eburnea', начало и конец которых также маркированы новой строкой, а конец - et cetera. Следует отметить для всех прозаических частей текста Московского фрагмента в целом написание с новой строки как маркера начала нового фрагмента или параграфа и et cetera как маркера их окончания. Данные маркеры отсутствуют лишь в тексте стихотворной молитвы.

Таким образом, оформленные в качестве дополнения к тексту главы 72 правила, практически полностью утратили в тексте Московского фрагмента собственные отличительные жанровые и структурные признаки.

151

Единственным важным признаком в данном случае является форма бытования правил - немецкий язык, так как они предназначались для широких кругов читателей.

Микроструктурные изменения.

Главы 71 и 72 лечебника Ортольфа Баварского.

Наличие текста наиболее ранней, Штутгартской, рукописи лечебника Ортольфа Баварского позволило провести сравнительный анализ четвертой части Московского фрагмента, содержащей фрагмент главы 71 и главу 72 данного лечебника с ранним текстом, возможно, являвшимся прототипом. Для наглядности тексты Штутгартской рукописи и четвертой части Московского фрагмента (строки 102-155) приведены в сравнительной таблице в Приложении II. В целях облегчения сравнительного анализа лечебника Ортольфа и рукописи Московского фрагмента параграфы обоих текстов пронумерованы параллельно с учетом опущенных параграфов в Московской компиляции, то есть в тексте Московского фрагмента за параграфом 3 следует параграф 6. В таблице приведен также текст латинского прототипа псевдогиппократического трактата 'Capsula eburnea', который был переведен Ортольфом Баварским на немецкий язык и использован им в главе 72 его лечебника.

В результате сравнительного анализа удалось установить наличие синтаксических преобразований в тексте четвертой Московского фрагмента. Н. А. Бондарко, впервые описавший процессы компиляции на примере немецкой духовной прозы XIII в., отмечает особую роль изменений, происходящих с компилятивными текстами на языковом уровне. «Языковое варьирование может вызывать изменения тончайших оттенков смысла в тексте, хотя и при сохранении общего информативного ядра. При всей кажущейся незначительности таких микроизменений они в

152

ряде случаев оказываются чрезвычайно важными для изучения проявления авторского начала в памятниках средневековой религиозной литературы» [Бондарко 2003, 29-30]. Анализ синтаксических преобразований четвертой части Московского фрагмента в сравнении с текстом ранней рукописи, проведенный на текстологическом уровне, позволил сделать вывод об авторском начале также в тексте изучаемой средневековой медицинской компиляции. В тексте исследуемого памятника были отмечены следующие особенности: опущение подчинительных союзов, замена подчинительной связи на сочинительную, замена сложносочиненного предложения с отношением следствия бессоюзным предложением с логическим подчинением. Примеры из текста Московского фрагмента приводятся ниже под сокращением Моск., примеры Штутгартской рукописи - под сокращением Штут. Примеры обеих рукописей приведены в соответствии с порядковыми номерами, указанными в Приложении II.

I. Опущение подчинительных союзов.

В пяти параграфах лечебника Ортольфа условное придаточное предложение вводится подчинительным союзом wenn, в десяти параграфах используется бессоюзное логическое подчинение при помощи форм свн. глагола werden: wirt (3 л. ед. ч. - 9 случаев), werdent (3 л. мн. ч. - 1 случай). В тексте Московского фрагмента в двенадцати случаях используется способ бессоюзного подчинения при помощи форм глагола werden, и лишь в одном случае используется союзная подчинительная связь с wenn. Таким образом, в трех случаях компилятор Московского фрагмента заменяет союзный способ связи на бессоюзный:

(Штут., 1) Wenn eynem siechen ein platter an seinem antlicz wirt… (Моск., 1) wert eynem sichen eyn blater an synem antlicze…

153

(Штут., 6) Wenn einem siechen menschen ein swarcze platter wirt auf dem lincken dawmen oder pleich… (Моск., 6) wert eyme sechen eyn swarcz blater vff dem lincken dumen ader eyn bleich…..

(Штут., 7) Wenn eynem siechen ein platter an der mittelen zehen auf dem lincken füesz wirt… (Моск., 7) wert eynem sechen eyn blatere an der myttel czeon vff dem lynken fusze…

II. Замена подчинительной связи на сочинительную.

Параграфы главы 72 лечебника Ортольфа имеют одинаковую структуру: каждый параграф заканчивается условным придаточным предложением, вводимым союзом ob, которое содержит дополнительные симптомы, не связанные с наблюдением над появлением и месторасположением симптома blattere «пустула», такие как sweysz «пот» (обильное потоотделение), dürsten «жаждать» (жажда), rür «диарея», nyeszen «чихание», vil speichelen «обилие слюны» (обильное слюноотделение) и др.

Компилятор Московского фрагмента преобразовал структуру двенадцати параграфов, поместив предложения, содержащие дополнительную симптоматику, сразу после предложений, описывающих blattere, и заменив условную подчинительную связь сочинительной с союзом wnde. Изменения синтаксической структуры повлекли за собой изменения семантики предложения: компилятор Московского фрагмента объединил все симптомы в начале прогностических параграфов, отнеся, таким образом, в конец сведения о сроке наступления смерти больного. Структуру преобразованных параграфов можно разделить на две части, первая из которых содержит все предпосылки, тогда как вторая подводит общий итог:

(Штут., 1) Wenn eynem siechen ein platter an seinem antlicz wirt vnd daz jm die ader gelegen ist vnd daz er sein lincke hant hat gelegt vff sein prust, so

154

saltu wissen daz der mensch in newnczzehen tagen stirbt, vnd ob er in sein naszlocher greyfft (Моск., 1) wert eynem sichen eyn blater an synem antlicze wnde ist yme dye adere geleyn wnde hat syne lincken hant geleget vff syn brust wnde griffet her in dye naszelocher der sterbet in dem nunczenden tage noch dem alzo yn dye sucht an quam et cetera

(Штут., 2) Wirt ein platter an dem kny, die swarz ist, so stirbt der mensch an dem achten tag, ob in der siechtag mit sweysz an küm (Моск., 2) wert eynem sichen eyn swarcz blater an dem kinnen wnde quam yn der suchte mit sweiz an der stebet an dem achten tage et cetera

(Штут., 3) Wirt einem menschen ein platter an dem hals, so stirbt der mensch an dem dritten tag desz seuchten, ob jn sere dürste, do in der siechtag an kom (Моск., 3) wert eyme sichen eyn blater an dem halse wnde dorste yn sere do yn der sucht ane quam so sterbet her an dem achten thage et cetera

(Штут., 6) Wenn einem siechen menschen ein swarcze platter wirt auf dem lincken dawmen oder pleich vnd daz jm die nicht we thut, so stirbt er an dem sechsten tag, ob jn der siechteg mit der rür an kommen ist (Моск., 6) wert eyme sechen eyn swarcz blater vff dem lincken dumen ader eyn bleich wnde quam yn der suche mit <der ruor> der sterbet an dem sechten tage et cetera

(Штут., 8) Wenn dem siechen die nagel swarcz werden oder pleich oder grün vnd jm ein rot platter wirt an der stiren, so stirbt er an dem vierden tag, ob in der siehtag mit nyeszen an kummen ist (Моск., 8) wen dem sechen dye nagele swarcz werden oder bleich ader grone wnde yn der suchte mit nysen quam wnde wyrt ym vorn an der stern eyn rot blater der sterbt an dem funften tage et cetera

(Штут., 9) Wirt jm ein platter auf dem dawmen vnd daz er sich sere jücket, do in der sichtag an kam, so stirbt er an dem funfften tag, ee denn dy sünne vnttergeet, ob er des ersten vil harns von jm hat geneczet (Моск., 9) wert einem sychen eyn blatere vf dem dumen wnde iucket her sich sere wnde hatte vol harmes do in der suchtage an quam der sterbet an dem funften tage et cetera

155

(Штут., 10) Wirt jm ein platter hinder dem lincken oren: so stirbt er an dem xx tag, ob er des ersten vil harns von jm hat geneczet (Моск., 10) wert eyme sychen eyn blatere hinder dem linken ore wnde hatte vol harmes do yn der suchtage an quam der sterbt an dem czwanzegestigen tage

(Штут., 11) Werdent trey plattern, die da swarz seyn, auf den augen liden, so stirbt er an dem xxvij tag, ob er, do jn der siechtag an kam, vil speichelen in dem münde hette (Моск., 11) wert eyme siche dre swarcze blateren vf den oclederen wnde hat her vel speycheln in den munde do in der suche an quam der sterbet an dem czwey wnde czwenczegestyn tage etc.

(Штут., 12) Wirt ein swarz platter als grosz als ein haszel nüsz auf eynem augen, der stirbt an dem anderen tag, ob er desz ersten, do in der siechtag ankam, swerlich geslaffen hat (Моск., 12) wert eynem sychen eyn swarcz blatere vf den achleden alzo eyn hazel noz wnde sleffet her swerlich do in der suchte an quam der sterbet an dem anderen tage etc.

(Штут., 13) Wirt ein weysz platter auf der rechten hant in einem siechtagen: er stirbt an dem dritten tag, ob er nit lüst hatte zu essen, do jn der siechtag an kam (Моск., 13) wert eynem sychen eyn wyz blater vf der rechten hant wnde lusten nicht czu eszen do in der suche an quam der sterbet an dem dritten tage etc.

(Штут., 14) Wirt einem menschen ein platter hinder dem rechten oren als samm es verprünnen sey, er stirbt jn siben tagen, ob er, do in der siechtag an kam, sere vndewete (Моск., 14) wert eyme sychen eyn blatere hinder dem rechten oren alzo ab ez eyn brant were wnde quam in der suchte an mit dem winde der sterbet an dem sebenden tage etc.

(Штут., 15) Wirt eynem siechen ein platter vnder dem kynn als ein pone, der stirbet an dem dritten tag, ob er vil speichelen in dem münde hat vnd jm daz gemechte we thut (Моск., 15) wert eyme sichen eyn blatere vnder dem kinne alzo eyn bone wnde hatte her vel speychel wnde tet em daz gemechte we do yn der suchte an quam de sterbet an dem driten tage etc.

156

В параграфе 7 компилятор Московского фрагмента опускает условное предложение, содержащее дополнительную симптоматику: (Штут., 7) objn der siehtag mit begerung fremdes gutes an kommen ist «если в день наступления болезни им овладело желание получить чужое имущество». Отказ от включения в компиляцию данного фрагмента мог основываться на решении автора использовать в своем произведении сведения исключительно практического.

В параграфе 6 четвертой части Московского фрагмента наблюдается утрата части бывшего условного придаточного предложения <der ruor>, которая могла возникнуть в процессе переписывания текста оригинала, так как компилятор копировал в данном случае не текст, следующий подряд, но, очевидно, переформулировал текст параграфа, меняя отдельные его части местами.

В другом случае (параграф 14 четвертой части Московского фрагмента) отмечена неверная интерпретация переписчиком содержания оригинала: слово vndewete в фразе «страдал желудочно-кишечным расстройством» было истолковано им как предложно-падежная группа mit dem winde «страдал ветром», буквально «с ветром». Неверная интерпретация повлекла за собой смысловые изменения в данном параграфе. Однако измененная трактовка симптома также вписывается в тематические рамки компиляции, так как свн. wint имеет медицинское значение «вздутие живота» [Mildenberger 1997, Bd. 5, 2301].

III. Замена сложносочиненного предложения с отношением следствия бессоюзным предложением с логическим подчинением.

(Штут., 2) so stirbt der mensch an dem achten tag… (Моск., 2) der stebet an dem achten tage…..

(Штут., 6) so stirbt er an dem sechsten tag… (Моск., 6) der sterbet an dem sechten tage…..

157

(Штут., 8) so stirbt er an dem vierden tag… (Моск., 8) der sterbt an dem funften tage…

(Штут., 9) so stirbt er an dem funfften tag, (Б, 9) der sterbet an dem funften tage…

(Штут., 10) so stirbt er an dem xx tag… (Моск., 10) der sterbt an dem czwanzegestigen tage…..

(Штут., 11) so stirbt er an dem xxvij tag… (Моск., 11) der sterbet an dem czwey wnde czwenczegestyn tage…..

В двух случаях наблюдается одновременный отказ от подчиненного предложения с союзом daz и личного обращения:

(Штут., 1) so saltu wissen daz der mensch in newnczzehen tagen stirbt… (Моск., 1) der sterbet in dem nunczenden tage…

(Штут., 7) so wisz daz der mensch stirbt an dem xxij tag… (Моск., 7) so sterbt her an dem czwey wnde czwenczigesten tage…..

В последнем случае сложносочиненное предложение с отношением следствия не заменяется бессоюзным предложением с логическим подчинением.

Таким образом, преобразования синтаксической структуры четвертой части Московского фрагмента могут свидетельствовать о попытке автора, с одной стороны, систематизировать содержание, а с другой стороны, структурировать форму передачи специальных знаний в тексте компиляции. Автор опускает все сведения, не соответствующие практическому характеру содержания Московского фрагмента. Он реорганизует структуру параграфов, отказываясь от условной подчинительной связи в пользу сочинительной связи. При этом он группирует все симптомы в первой части параграфа, «отодвигая» в конец прогноз о дне смерти. При оформлении параграфов автор Московского фрагмента отказывается от подчинительной связи с союзом wenn в пользу

158

бессоюзной связи, внося, таким образом, единообразие в оформление всех параграфов.

2.2 Преобразование прагматических характеристик текстов прототипов.

I. Заговор против пятен на одежде.

Текст написан на латыни и это может свидетельствовать о том, что данный текст использовался лицами, знавшими латынь, скорее всего, в монастырском обиходе. Не случайна для данного типа текста особая палеографическая форма, характеризующаяся большим количеством различных видов сокращений: контракций, суспенсий и назализаций. Это свидетельствует о том, что переписчик должен был владеть латынью и адресовал данный заговор людям, также владеющим латынью. Наиболее подходящей средой функционирования подобного текста мог быть монастырский обиход. Исходя из общей медицинской направленности Московского фрагмента, можно предположить, что текст заговора был предназначен лицам старшего возраста, страдающим энурезом. При этом, очевидно, была утеряна возможность интерпретации данного заговора в аллегорическом плане как заговора для очищения души (см. выше) использование в тексте слова vrinis конкретизирует назначение данного текста и «спускает» его на повседневно-обиходный уровень.

II. Ветеринарно-медицинские рецепты.

Рецепты создавались практикующими врачами и были адресованы, в первую очередь, тем, кто непосредственно принимал участие в лечении животных, и носили практический характер. Однако родной язык обеспечивал доступ достаточно широкому кругу читателей и пользователей. Некоторые рецепты переводились на немецкий язык с

159

латыни, однако в случае лечебника Мастера Альбранта речь идет о рецептах, созданных на немецком языке и содержавших лишь знания, полученные автором на практике в ходе работы при дворе императора Фридриха II. В Московском фрагменте три различных рецепта объединены одним заголовком, что может свидетельствовать о том, что автор предполагал использовать их в случае конкретного заболевания и собирался применить в этих целях различные рекомендации.

III. Молитва к апостолам.

В данном случае речь идет также о памятнике, созданном на немецком языке. Стихотворная форма, не отягощенная сложными структурами, позволяет сделать предположение о том, что данный памятник мог существовать также в устной форме. Выбор лексических средств демонстрирует наличие эмоционального начала в тексте молитвы: сравни употребление эпитетов Myn lyber engel czart [29], o milder forste [66], Dorch den vngloubygen argin haz [79]; личное обращение к апостолам с просьбой о помощи symon reyne appostel / <ste> myr wol mit hulffe by [68-69], sentepeter apostel forste rich …/bit vor mich den werdin crist /Der an dem crvcze gestorbyn ist [72, 76-77], Andrea sind du dich yrgebe alzo williclich / An daz crucze in den tod / bid ohen daz he myr vz not / helffe dorch den du dich / liize crucze alzo williclich [82-86]. Подобное стихотворное произведение было создано, скорее всего, для употребления широким кругом читателей, не ограниченным принадлежностью к научной среде. В числе лиц, которые могли ежедневно пользоваться подобным текстом, можно представить себе даже детей, воспринимавших текст молитвы на слух и устно ее воспроизводивших. В случае данного текста представляется возможным, что автор Московского фрагмента использовал данный текст в личном обиходе.

160

IV. Прогнозы.

Псевдогиппократический трактат - так называемая 'Capsula eburnea', содержащийся в главе 72 лечебника Ортольфа Баварского, носит теоретический характер. В нем представлены обобщенные сведения о симптомах и предполагаемых сроках смерти больного, которые никогда не применялись на практике. Авторы средневековых медицинских лечебников включали данный трактат в свои произведения под влиянием авторитетного имени Гиппократа, который в действительности не являлся автором данного произведения. Поскольку Ортольф в предисловии к лечебнику четко определил круг адресатов своего произведения (см. выше), можно предположить, что и 'Capsula eburnea' принадлежала к кругу произведений, с содержанием которых должны были ознакомиться в Средние века практикующие врачи, не владевшие латынью. Трактат претерпевает в тексте Московского фрагмента некоторые количественные и качественные изменения, которые могут свидетельствовать о том, что автор организовывал и упрощал его структуру в целях личного использования.

V. Правила против эпидемий.

Параграфы, дополняющие главу 72 лечебника Ортольфа Баварского, содержат общие правила гигиены и поведения в условия эпидемии чумы или проказы. Заболевание здесь не называется, для определения болезни употребляется общее обозначение недуга свн. sucht [165]. Таким образом, правила могли быть адресованы широкому кругу практикующих врачей и простых граждан, которые могли следовать им в условиях эпидемий различных заболеваний. Данные два параграфа скорее всего сопровождали главу 72 лечебника Ортольфа уже в прототипе, так как их объединяет теоретически-обобщенный характер содержания. Таким образом, они были

161

переняты автором Московского фрагмента вместе с отрывком из лечебника Ортольфа.

2.3 Преобразование тематики текстов прототипов.

В московской компиляции, как уже было сказано в разделе второй главы настоящего исследования, посвященном составу Московского фрагмента, объединены пять текстов различных жанров: заговор, рецепты, стихотворная молитва, прогностический трактат малого объема и гигиенические правила.

Заговор против пятен на одежде посвящен специальной медицинской теме - энурезу. При этом, как уже указывалось выше, заговоры подобного типа изначально характеризовались аллегорической направленностью содержания: просьба об избавлении от пятен на одежде подразумевала избавление от телесных грехов. Узкое назначение данного заговора, выраженное в употреблении слова vrinis, возможно, появилось позднее. Однако в случае Московского фрагмента, речь идет, скорее всего, о заговоре, заимствованном компилятором уже в измененном виде.

Три различных ветеринарно-медицинских рецепта, как уже было сказано выше, объединены в тексте Московского фрагмента одним заголовком и, несмотря на разделение при помощи новой строки, маркера et cetera и заглавных букв, представляют собой единое тематическое целое. До включения в состав московской компиляции все три рецепта были посвящены лечению различных заболеваний лошадей, о чем свидетельствовали их заголовки: мокреца (Wider den muchen), воспалительного заболевания копыт (Weder die agelen; Corney), строптивого нрава (Hat sich ein roß gerurt an dem andern). В тексте Московского фрагмента все три рецепта посвящаются лечению мокреца.

162

Стихотворная молитва к апостолам содержит просьбу о защите и покровительстве. В начале текста молитвы встречается существительное pin(e), имеющее два различных значения: 1. «физическая боль, болезнь»; 2. «духовное страдание». В самостоятельном тексте молитвы данное существительное использовалось, скорее всего, во втором значении. Однако, в результате включения молитвы в состав медицинской компиляции, возможно, актуализируется первое, более специфическое значение слова pin(e) и, таким образом, молитва приобщается к медицинской тематике сборника.

Содержание прогностического трактата малого объема 'Capsula eburnea', представленного в Московском фрагменте в варианте из лечебника Ортольфа Баварского, носит общий характер. Исследователи указывают на то, что перечисленные в нем прогнозы могли использоваться для определения дня смерти больного при различных заболеваниях, но эти приведенные прогнозы вряд ли использовались на практике [см. Riha 1993]. Однако, благодаря уже указанной обобщенности содержания более поздние авторы, включавшие трактат 'Capsula eburnea' в свои компиляции, имели возможность трансформировать его тематику, приспосабливая его к различным контекстам. Для этого они использовали дополнительные параграфы, содержавшие, как правило, гигиенические правила против какого-либо заболевания, присоединяя их непосредственно к тексту 'Capsula eburnea'. Ниже приведен пример такого присоединения из мюнхенской медицинской компиляции 1440 г. [Sudhoff 1916, 111-113], где анонимный автор развил тему проказы, дополнив прогностический трактат десятью правилами против этого заболевания, и, таким образом, конкретизировал тематику прогнозов без непосредственного вмешательства в их текст. В этой же таблице приведены дополнительные параграфы из текста Московского фрагмента. Подчеркиванием выделены схожие места из обоих памятников.

164

В тексте правил против эпидемий Московского фрагмента нет указаний на конкретное заболевание. Однако в связи с особой актуальностью темы чумы для позднего Средневековья можно предположить, что речь идет именно об этом заболевании. Данная тема стала одной из основных в немецких медицинских компиляциях после эпидемии черной смерти 1347-49 гг. Таким образом, в лечебнике Ортольфа Баварского (ок. 1280 г.), написанном задолго до этих событий, данная тема не могла быть представлена. Дополнительные параграфы были присоединены к главе 72 лечебника Ортольфа Баварского при составлении позднейших компиляций. В случае Московского фрагмента трудно предположить, были ли данные части присоединены непосредственно при объединении текстов прототипов в данный сборник или на более раннем этапе. Следует отметить оформление дополнительных частей: по объему, а также по способу выделения при помощи новой строки и маркера et cetera они формально полностью совпадают с прогнозами трактата 'Capsula eburnea'.

В случае Московского фрагмента можно предположить, что и для других частей сборника его автор определил в качестве основополагающей тему чумы.

3. Языковые особенности компилятивного текста и его прототипов.

В главе II настоящего исследования были рассмотрены языковые особенности рукописи Московского фрагмента. Предполагая, что исследуемый текст носит компилятивный характер, целесообразно рассмотреть языковые признаки каждой из частей текста, выделенных на основе содержательного анализа: стихотворной молитвы, глав 71 и 72 лечебника Ортольфа Баварского и дополнения к главе 72 (правила против

165

чумы). Заговор, с которого начинается Московский фрагмент, не может являться объектом рассмотрения, так как написан на латинском языке. Целью анализа в данном разделе является: 1) выявление скоплений отдельных языковых признаков в различных частях компиляции и, на этой основе, попытка атрибуции различных памятников, послуживших прототипами при создании Московского фрагмента, а также 2) выявление языковых черт, общих для всех частей компиляции, которые, очевидно, должны быть отнесены к стадии составления рукописи Московского фрагмента, что может позволить предложить версию происхождения изучаемой рукописи. В целях такого анализа целесообразно еще раз кратко перечислить языковые особенности Московского фрагмента, описанные в главе II настоящего исследования. Ниже в разделах, посвященных отдельным частям Московского фрагмента, эти языковые признаки разделяются в соответствии с их принадлежностью к различным группам диалектов: средненемецкому, средненижненемецкому или к группе, включающей признаки обоих упомянутых диалектов, а также другим диалектам.

Ветеринарно-медицинские рецепты.

Признаки средненемецкого:

• Наличие переходного интервокального /w/ вместо /j/,
характерное для тюрингского и восточно- и рейнскофранкского:
sewe [12]

gluwenden [8]

• Сохранение безударного /е/:
gemysschet [11]

Признаки средненижненемецкого:

166

• getogen [19] - отсутствие второго передвижения.

Признаки, характерные как для средненемецкого, так и средненижне-немецкого:

• Отсутствие дифтонгизации узких долгих /ī/ > /ei/, /ū/ > /au/:
muchen [7]

ysen [8] vf [11 и др.] sniden [20]

• Отсутствие расширения дифтонгов:/ei/ > /ei/ [ai], /ou/ < /au/:
howens [10]

• /s/ в анлауте перед сонорными и перед /w/:
smalcz [18]

sniden [20]

• Вариант формы глагола sollen
sal [19] 3 л. ед. ч. наст. вр.

В тексте ветеринарно-медицинских рецептов Московского фрагмента преобладают признаки, характерные как для средненемецкого, так и для средненижненемецкого. Однако в тексте первого рецепта встречается средненемецкая черта - переходное интервокальное /w/, возможно, тюрингская, так как некоторые черты, характерные для тюрингского, встречаются также в других частях Московского фрагмента (см. ниже). В тексте третьего рецепта встретилась форма глагола с непередвинутым согласным getogen [19], а также свн. wider в баварском варианте написания bider [20]. Возможно, наличие данного слова в тексте Московского фрагмента обосновывается тем, что при использовании оригинала рукописи рецептов компилятор проинтерпретировал его как сокращенный вариант свн. biderbe > bider со значением «тщательно», актуальность

167

которого, однако, менее вероятна в контексте Московской фрагмента. Однако наличием этих омографичных форм может объясняться тот факт, что компилятор в данном месте не «выровнял» текст использовавшегося им прототипа, то есть не устранил эту яркую баварскую черту.

В тексте ветеринарно-медицинских рецептов встретилось свн. wêtac, -tage, характерное для восточносредненемецкого: dye stat des wetages [8-9].

Наличие специфических черт различных диалектов может свидетельствовать о языковом облике прототипов, использовавшихся при создании Московского фрагмента, то есть данные черты могут являться в данном случае реликтами докомпиляционного периода существования отдельных памятников, включенных позднее в исследуемый текст. Так, в случае третьего ветеринарно-медицинского рецепта можно предположить, что рукопись прототипа, использовавшегося при создании Московского фрагмента, имеет баварское происхождение.

Молитва к апостолам.

Признаки средненемецкого:

• Отпадение -n в инфинитиве:

Отпадение -n в инфинитиве глаголов встречалось в гессенском, восточнофранкском, но особенно характерно было для северо-тюрингского, начиная уже с древневерхненемецкой эпохи:

lizze einthoppete [59]

du woldest laze dich crucige [73-74]

lisze du enthoupte dich [80]

liize crucze [86]

lisze tote [90]

musze by geste [97]

liez griffe [ 101]

169

• Глагольный преверб vor-:
vorgesse [75]

• Формы местоимений:

her [108, 112, 120, 125, 132, 139, 143, 153] лич. мест. 3 л. ед. ч. м. р.

В тексте молитвы к апостолам Московского фрагмента преобладают черты, характерные как для средненемецкого, так и для средненижненемецкого. Однако здесь встретилась яркая тюрингская черта - отсутствие конечного —n в инфинитиве, которая последовательно отражена во всем тексте молитвы. С другой стороны, в данной части Московского фрагмента встретились нижненемецкие формы личных местоимений 3 л. мужского и женского рода.

В молитве к апостолам встретилось свн., снн. pîn(e), получившее основное распространение в северо-западном регионе Германии в позднем Средневековье: vorallerpin [25].

Так же как и в случае ветеринарно-медицинских рецептов, можно предположить, что специфические языковые черты, наблюдающиеся в тексте молитвы, относятся к периоду самостоятельного существования прототипа, использованного в процессе компиляции Московского фрагмента: в данном случае, можно предположить тюрингское происхождение рукописи прототипа.

Главы 71 и 72 лечебника Ортольфа Баварского.

Признаки средненемецкого:

• Монофтонгизация /iu/ > /ū/, характерная для северотюрин-
гского, мозельского, гессенского, и мейсенского:

bedutet [102], ср. свн. diuten > сн. dûten nunczenden [113], ср. свн. niun

170 suche [122, 140], ср. свн. siuche

• Монофтонгизация /ie/ > /ē/ в среднефранкском и, частично,
гессенском:

secher [108], sechen [121, 124, 127]

• Переход /о/ > /а/ в восточносредненемецком в неударных
позициях в предложении:

ader [128], наряду с oder [122, 127], ср. свн. oder ab [150], ср. свн. ob

• Формы местоимений:

her [108, 112, 120, 125, 132, 139, 143] личн. мест. 3 л. ед. ч. м. р.

Признаки средненижненемецкого:

В данной части Московского фрагмента не отмечено специфических черт, характерных для средненижненемецкого.

Признаки, характерные как для средненемецкого, так и средненижненемецкого:

• Отсутствие расширения дифтонгов:/ei/ > /ei/ [ai], /ou/ < /au/,
а также монофтонгизация /ei/ > /ē/ и /ā/, /ou/ > /ō/ и /ā/:
oclederen [138-139], achleden [143]

• Понижение /i/ > /e/:
stern [129]

sebenden [151] vel [153]

• Понижение /u/ > /o/:
dorch [106 и др.]

konst [105], наряду с kunst [107] dorste[118]

171 haselnoz [143]

• Отсутствие дифтонгизации узких долгих /ī/ > /ei/, /ū/ > /au/,
/iu/ > /eu/:

vff[112идр.] syn [112 и др.] dumen [122]

• Формы местоимений:

Формы личных местоимений 3 л. ед.ч. м. р. в косвенных падежах im(e), in, em(e), en(en), которые могут быть отнесены к средненемецкому или средненижненемецкому. В данной части сборника преобладают формы винительного падежа мест. 3 л. ед.ч. м. р. yn:

ет [154]

en [146]

ут [129],

уте[Ш]

уп [119 и др.]

В четвертой части Московского фрагмента, содержащей отрывки лечебника Ортольфа Баварского, отмечено отсутствие специфических черт средненижненемецкого, однако здесь, наряду с языковыми особенностями, характерными как для средненемецкого, так и для средненижненемецкого, встретились несколько собственно средненемецких черт, включая форму местоимения 3 л. мужского рода.

Здесь также встречается вариант написания thage [120], где /th/ используется для передачи германского */d/ в позиции начала слова, что является характерной чертой западносредненемецкого и северотю-рингского.

В тексте четвертой части Московского фрагмента, содержащей главу 72 лечебника Ортольфа Баварского, встретилось свн. существительное sucht в свн. варианте sucht женского рода [114], а также в сн. варианте

172

sucht мужского рода [119], а также suchte мужского рода [128, 144, 151]. Существительное мужского рода зафиксировано только в средненемецком [Lexer 1956, 217]. Здесь же встретилось свн. siuche и свн. siech-, siuchtage в сн. варианте с монофтонгом suche [122, 140], suchtage [133,136].

Отмеченные особенности данной части Московского фрагмента не позволяют сделать предположение о происхождении рукописи ее прототипа, однако здесь можно отметить сильное средненемецкое влияние и исключить нижненемецкие источники.

Правила против эпидемий.

Признаки средненемецкого:

• Монофтонгизация /iu/ > /ū/ в мозельском, гессенском,
северотюрингском и мейсенском:

suche [163] lute [163]

• Формы местоимений:

her [153] личное местоимение 3 л. ед. ч. м. р.

Признаки средненижненемецкого:

В данной части Московского фрагмента не отмечено специфических черт, характерных для средненижненемецкого.

Признаки, характерные как для средненемецкого, так и средненижненемецкого:

• Понижение /i/ > /e/:

173

vel [156] weder [162]

• Отсутствие дифтонгизации узких долгих /ī/ > /ei/, /ū/ > /au/:
НЪе [160]

• Понижение /u/ > /o/:
hosten [165]

Так же, как в четвертой части Московского фрагмента, в пятой части, содержащей правила против эпидемий, отмечено отсутствие специфических черт средненижненемецкого, однако здесь встретилось одинаковое количество языковых особенностей, характерных для средненемецкого и черт, характерных как для средненемецкого, так и для средненижненемецкого.

Здесь встретился также вариант написания thun [168], где /th/ используется для передачи германского */d/ в позиции начала слова, что является характерной чертой западносредненемецкого и северотюрингского (ср. thage [120] в части, содержащей фрагменты лечебника Ортольфа Баварского). Наличие этих вариантов написания в четвертой и пятой частях Московского фрагмента, а также ряда других отмеченных выше признаков (преобладание средненемецко-средненижненемецких языковых черт, одинаковое оформление текстов, возможное наличие общей темы), позволяет сделать предположение о том, что текст главы 72 лечебника Ортольфа Баварского был объединен с правилами против эпидемий еще до включения в текст Московского фрагмента, то есть они существовали как единое целое уже в рукописи прототипа, где были совместно подвергнуты языковой обработке.

Сравнительный анализ отмеченных выше графематических, фонетических, фономорфологических и лексических особенностей отдельных частей рукописи Московского фрагмента не только позволяет

174

определить языковые границы между различными частями компиляции, но и дает здесь возможность высказать некоторые гипотезы о происхождении прототипов, использовавшихся при создании Московского фрагмента. Границы дистрибуции некоторых языковых признаков совпали с границами отдельных частей Московского фрагмента, установленных во второй главе настоящего исследования. По результатам анализа, проведенного в этом разделе, можно сделать некоторые выводы о языке автора Московской рукописи, а также о тех языковых изменениях, которые могли быть привнесены им при объединении фрагментов отдельных памятников в текст исследуемой компиляции.

Таким образом, если допустить сформулированную выше гипотезу о том, что языковые черты, характеризующие какую-либо отдельную часть сборника и отличающие ее от других частей, могут восходить к ее собственному прототипу, то есть к рукописи, послужившей источником для компиляции, то по поводу атрибуции этих прототипов можно - в качестве предположения - высказать следующее: третий ветеринарно-медицинский рецепт восходит к прототипу, написанному на баварском, молитва к апостолам происходит из тюрингской рукописи, тогда как происхождение отрывка из лечебника Ортольфа Баварского и правил против эпидемий установить не удалось, однако их прототипы, кажется, не связаны с нижненемецким ареалом. Что касается исследуемой рукописи, то здесь наблюдаются общие языковые преобразования прототипов.

Другое предположение касается места создания компиляции и (или) рукописи медицинского сборника из «Коллекции Густава Шмидта». Язык Московского фрагмента в целом несет черты средненемецкого влияния с уклоном в восточносредненемецкий, что может свидетельствовать о следующем: автор Московского фрагмента на стадии его создания, то есть объединения прототипов различного происхождения, «выравнивал» их языковые особенности, придавая текстам отдельных фрагментов

175

единообразный облик в соответствии с диалектом той области, где был создан Московский фрагмент, или с диалектом самого автора исследуемого памятника.

Как показал анализ, язык сборника Московского фрагмента приобрел в результате этой «выравнивающей» переработки средненемецко-средненижненемецкий характер, не позволяющий однозначно решить вопрос о происхождении исследуемой рукописи; однако, вполне правдоподобным представляется одно из трех следующих объяснений:

(1)     возможными местами создания Московского фрагмента могли
быть,   скорее   всего,   области,   где   контактировали   средненемецкий   и
средненижненемецкий диалектные варианты. Это могли быть, с одной
стороны,   южные   области   средненижненемецкого   языкового   ареала,   в
которых     в     Позднем     Средневековье     постепенно     распространялся
средненемецкий.

(2)     с другой стороны, учитывая медицинское содержание и бытовой
характер Московского фрагмента, можно предположить, что местом его
создания была восточная территория Немецкого Ордена, где в госпиталях
велась активная медицинская деятельность и где выработалась особая форма
литературного       языка,       сочетавшая       элементы       верхненемецкого,
нижненемецкого,   западно-   и   восточносредненемецкого   влияния   [Helm,
Ziesemer 1951, 39].

(3) возможно, медицинский сборник был создан в Гальберштадте
автором, находившимся на службе в курии Немецкого Ордена [Arndt 1910,
35, 62]³².

³² См. подробнее о литературной деятельности Немецкого Ордена: Eis G. Die Literatur im Deutschen Ritterorden und in seinem Einflußgebieten // Ostdeutsche Wissenschaft. Jahrbuch des Ostdeutschen Kulturrates, IX. - München, 1962, S. 56-101 (здесь отдельно о специальной литературе S. 90-101); Grundmann H. Deutsches Schrifttum im Deutschen Orden // Altpreußische Forschungen, Jg. 18. - Königsberg, 1941, S. 21-49; Helm K., Ziesemer W. Die Literatur des Deutschen Ritterordens. (Gießener Beiträge zur deutschen Philologie, 94). -Giessen, 1951.

176

Выводы.

Сравнительный анализ отдельных частей Московского фрагмента с возможными прототипами и рукописями других текстов, относящихся к аналогичным жанрам, позволил установить наличие в них преобразований на языковом, жанро-типологическом, синтаксическом уровнях. Данные анализа показали единообразие процессов преобразования на всех уровнях, которое может свидетельствовать о процессе адаптации научного содержания в рамках процесса компиляции для широкого употребления. Анализ языковых особенностей показал наличие процессов выравнивания с учетом средненемецкого диалектного варианта. Анализ жанро-типологической структуры второй и четвертой частей Московского фрагмента показал, что отдельные элементы, из которых состояли тексты прототипов (лечебники Мастера Альбранта и Ортольфа Баварского), теряют раздельнооформленность: три различных ветеринарно-медицинских рецепта объединены в Московском фрагменте одним заголовком, отсутствует разделение на главы во фрагменте лечебника Ортольфа.

Анализ синтаксической структуры четвертой части Московского фрагмента показал наличие ряда преобразований, таких как опущение подчинительных союзов, замена подчинительной связи на сочинительную, замена сложносочиненного предложения с отношением следствия бессоюзным предложением с логическим подчинением, что может свидетельствовать о попытке систематизации содержания и структурирования формы передачи специальных знаний в тексте компиляции автором Московского фрагмента с целью их популяризации и введения текста исследуемого памятника в широкий обиход.

Анализ жанро-текстологических преобразований отдельных частей Московского фрагмента также показал наличие тенденций к единообразному

178

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

1.       Изучение комплекса средневековых нехудожественных текстов, для
обозначения которого здесь используется термин «специальная литература»,
является    в    настоящее    время    наиболее    актуальным    для    историко-
лингвистической    науки.    Одной    из    самых    больших    групп    текстов
средневековой специальной литературы является медицинская литература,
которая, зародившись в VIII в.   и, пройдя несколько этапов развития,
трансформировалась в XVI в. в научно-популярную литературу. При этом
первые произведения немецкой медицинской литературы - «Базельские
рецепты» (VIII в.) - относятся также к одним из первых произведений
древненемецкой    письменности.    Это    подчеркивает    особое    значение
специальной, в том числе, медицинской литературы для истории языка:
именно необходимость фиксации знаний для их усвоения, и, возможно,
распространения и использования, побуждала к записыванию (в данном
случае рецептов) на родном языке.

2. Процесс развития немецкой медицинской литературы Средневековья
в целом характеризуется направленностью на нужды реципиентов и особым
взаимоотношением между ними и авторами произведений. Из века в век рос

179

спрос различных групп реципиентов на получение научных знаний. При этом к кругу реципиентов подключались новые группы из более широких профессиональных и социальных слоев: от ученых медиков на ранних этапах развития до землевладельцев и отцов семейств в XVI в. Круг авторов также расширялся, постепенно снимались ограничения по признаку учености ~ неучености, а затем и принадлежности к кругу врачей. Включение в круг реципиентов более широких масс требовало от авторов выбора для создания своих произведений языковых и жанровых средств, обеспечивавших доступность заключенных в них научных знаний. Так, одним из основных принципов при создании медицинских произведений стал принцип компиляции, легший в основу жанра средневековых медицинских компилятивных текстов.

3.    Жанр   медицинской   компиляции   проходил   различные   стадии
развития на протяжении всего средневекового периода. В соответствии с
этим можно выделить три уровня медицинских компиляций в истории
немецкой    средневековой    литературы:    1)    произведения,    включавшие
фрагменты латинских источников в переводе на немецкий язык; 2) сборники,
составлявшиеся на материале как латинских источников (в переводе на
немецкий язык), так и включавшие фрагменты компиляций первого уровня;
3)   компиляции,   при   создании   которых   использовались   исключительно
произведения на немецком языке (компиляции второго уровня), и текст
которых подвергался неоднократной обработке (данные произведения могли,
например, включать комментарии переписчиков и др.).

4. Текст Московского фрагмента (Научная библиотека МГУ им. М. В.
Ломоносова, «Коллекция документов Густава Шмидта». Фонд № 40, оп. 1, ед. хр.
№ 49.), впервые представленный в настоящем исследовании, был
отождествлен в соответствии с приведенной выше классификацией как
медицинская компиляция третьего уровня. Данный сборник состоит из пяти
частей, которые в ходе исследований были отождествлены как 1) заговор

180

против пятен на одежде на латинском языке; 2) три ветеринарно-медицинских рецепта, происходящие из различных версий лечебника мастера Альбранта («Meister Albrants Roßarzneibuch», XIII в.): первый рецепт относится к основному составу лечебника, тогда как другие два рецепта происходят из его позднейших списков; 3) стихотворная молитва; 4) прогностические заметки, отождествленные как фрагменты лечебника Ортольфа Баварского («Arzneibuch Ortolf s von Baierland», ок. 1280 г.); 5) правила против эпидемий. По данным палеографического и языкового анализа текст Московского фрагмента был датирован первой половиной XV в. Языковая атрибуция памятника является затруднительной в связи с наличием в тексте черт различных диалектов и отсутствием примарных признаков какого-либо конкретного диалекта. В целом язык памятника охарактеризован как средненемецкий с преобладанием черт восточносредненемецкого. При этом здесь наблюдаются черты, которые можно отнести как к средненемецкому, так и к средненижненемецкому ареалам, а также отдельные черты, характерные для различных диалектов (средненижненемецкого, тюрингского, баварского).

5. Несмотря на то, что невозможно осуществить точную диалектную атрибуцию текста Московского фрагмента, необходимо отметить, что некоторые языковые особенности преобладают в отдельных частях рукописи и коррелируют с границами фрагментов, из которых она состоит. Выявленные вследствие данного анализа черты, характеризующие отдельные части сборника, отнесены к стадии существования отдельных рукописей, использовавшихся при создании компиляции в качестве источников. Напротив, языковые особенности, характерные для всех частей Московского фрагмента, должны быть отнесены к стадии создания компилятивного сборника. Так, в случае третьего ветеринарно-медицинского рецепта может быть выдвинуто предположение о баварском происхождении текста

181

прототипа; в случае стихотворной молитвы, обращенной к апостолам, возможно северотюрингское происхождение рукописи прототипа.

6.   Черты,   являющиеся   общими   для   всей рукописи   Московского
фрагмента (средненемецкий/средненижненемецкий, восточносредненемецкий),
характеризуют данный сборник и относятся к стадии компиляции, на
которой язык прототипов выравнивался в соответствии с диалектом той
области, где был создан Московский фрагмент, или с диалектом самого
автора    исследуемого    сборника.    Языковые    особенности    Московского
фрагмента позволяют выдвинуть три версии о месте его происхождения: 1)
южные области средненижненемецкого языкового ареала, в которых в
позднем Средневековье постепенно распространялся средненемецкий; 2)
восточная    территория    Немецкого    Ордена    с    ее    особой    формой
литературного      языка,      сочетавшего      элементы      верхненемецкого,
нижненемецкого, западно- и восточносредненемецкого влияния; 3) курия
Немецкого Ордена в г. Гальберштадте, откуда происходит «Коллекция
документов Густава Шмидта».

7. В результате проведенного исследования удалось установить, что
основные особенности компилятивного текста заключаются в изменениях
текстов    прототипов    как    на   языковом    уровне,    так    и    на   уровнях
макроструктуры   и   микроструктуры текста,   то   есть   трансформации   их
жанровых,     структурных    и    синтаксических    признаков   в    связи    с
прагматическими установками жанра компиляции. В тексте Московского
фрагмента,     являющегося     компиляцией     третьего     уровня,     то     есть
предназначенного   для   широкого   употребления   вне   научной   среды,   и
включающего   тексты   различного   жанрового   происхождения   (заговор,
стихотворная молитва, ветеринарно-медицинские рецепты, прогностический
трактат, правила против эпидемий), наблюдаются следующие изменения,
отражающие,    с    одной    стороны,    стремление    автора    компиляции    к

182

единообразному оформлению текста, а с другой стороны, к наиболее доступной передаче знаний:

- выравнивание языковых особенностей в соответствии со средненемецкой
нормой;

- единообразное оформление фрагментов прозаических текстов в виде
отдельных абзацев небольшого объема, оформленных новой строкой и
маркером et cetera;

- отсутствие рубрик;

- утрата раздельнооформленности отдельных элементов текстов прототипов;

-     синтаксические    преобразования    в    четвертой    части    Московского
фрагмента:      1)     опущение     подчинительных     союзов,     2)     замена
подчинительной связи на сочинительную, 3) замена сложносочиненного
предложения   с   отношением   следствия   бессоюзным   предложением   с
логическим подчинением;

- изменение тематики текстов прототипов как эксплицитными, так и
имплицитными средствами (тема чумы).

Данные изменения подтверждаются также результатами анализа палеографического оформления Московского фрагмента, которое характеризуется простотой и небрежностью, допускавшимися лишь в рукописях, предназначенных для повседневного употребления в быту.

8. Исследование языковых и жанровых особенностей Московского фрагмента показало, каким образом в Средние века осуществлялась переработка научных знаний, целью которой было придание им доступной формы для распространения в широких массах. Таким образом, посредством специальных текстов, предназначенных для повседневного употребления, могло осуществляться влияние языка учености на развитие общеязыкового стандарта.

184

6. Адмони В. Г. Исторический синтаксис немецкого языка. - М., 1963.

7. Адмони В. Г. Система форм речевого высказывания. - СПб., 1994.

8. Бабенко Н.С. О лингвистическом смысле разграничения текстов на
жанры // Лексика и стиль. - Тверь, 1993.

9. Бабенко Н. С. Дидактические аспекты жанровой типологизации
текстов // Теория исследования германских и романских языков в
современной высшей школе России. (Материалы третьей научно-
практической конференции). - Калуга, 2000, с. 13-16.

10. Бабенко Н. С. К истории немецкого языка как истории жанров текста //
100 лет со дня рождения профессора Н. С. Чемоданова: Материалы
юбилейных чтений (22-23 декабря 2003 г.) / Е. Р. Сквайрс (отв.
редактор). - М., 2003.

11. Бондарко Н. А. К вопросу о функционировании тематических единств
в немецкой духовной прозе XIII в. // Язык и речевая деятельность. Т. 3,
ч.1.-СПб., 2000, с. 240-253.

12. Бондарко Н. А. Текстовые структуры в немецкой духовной прозе XIII
века (трактат «Geistlicher Herzen Bavngart» и его источники).
Автореферат дисс. канд. филол. наук. - СПб., 2001.

13. Бондарко Н. А. Проблемы авторства и стабильности текста в
южнонемецкой духовной прозе XIII в. // Восточная Европа в древности
и Средневековье. Автор и его текст. XV Чтения Памяти члена-
корреспондента АН СССР В. Т. Пашуто. Москва, 15-17 апреля 2003 г.
Материалы конференции. - М., 2003, с. 25-31.

14. Гухман М. М., Семенюк Н. Н. История немецкого литературного языка
IX-XVвв.-М., 1983.

15. Гухман М. М., Семенюк Н. Н., Бабенко Н. С. История немецкого
литературного языка XVI-XVIII вв. - М., 1984.

185

16. Гухман М. М. От языка немецкой народности к немецкому нацио
нальному языку. Ч. 1. Развитие языка немецкой народности. - М., 1955.

17. Гухман М. М. От языка немецкой народности к немецкому нацио
нальному языку. Ч. 2. - М., 1959.

18. Десятерик В. И., Стельмаков Ю. И. Двенадцать апостолов. Книга для
духовного просвещения. - М., 2001.

19. Дубинин С. И. Немецкий литературный язык позднего средневековья.
Юго-западный ареал. Самара, 2000.

20. Жирмунский В. М. (1) Восточно-средненемецкие говоры и проблема
смешения диалектов // Язык и мышление, VI-VII. - М.; Л., 1956.

21. Жирмунский М. В. (2) История немецкого языка. - М., 1956.

22. Жирмунский М. В. (3) Немецкая диалектология. - М.; Л., 1956.

23. Зудгофф К. Медицина средних веков и эпохи Возрождения. М., 1999.

24. Карпов В. П. Гиппократ. - М., 1994.

25. Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X-XVII веков. - СПб., 1998.

26. Люблинская А. Д. Латинская палеография. - М., 1969.

27. Петров В. В.: Каролингские школьные тексты: глоссы из круга Иоанна
Скотта и Ремигия из Осерра // Философия природы в Античности и в
Средние века. Ч. 2. - М., 1998, с. 233-292.

28. Семенюк Н. Н. Из истории функционально-стилистических
дифференциаций немецкого литературного языка. - М., 1972.

29. Сквайрс Е. Р. Ареальная база истории нижненемецкого языка Ганзы. -
М., 1997.

30. Сквайрс Е. Р. Памятники немецкого языка и литературы из «Коллекции
Густава Шмидта» в собрании Московского университета // Вестник
Московского университета, серия Филология, № 4, 2000, с. 46-69.

31. Сквайрс Е. Р., Ганина Н. А. «Коллекция документов Густава Шмидта»
в собрании Московского университета. Описание фонда // Рукописи.

186

Редкие издания. Архивы. Из фондов Отдела редких книг и рукописей Научной библиотеки МГУ. - М., 2004, с. 7-50.

32. Сравнительная грамматика германских языков. Т. 1, 3 отв. редактор
Гухман М.М. Т. 2, 4 отв. редактор Макаев Э. А. - М., 1962-1966.

33. Федоровский Г. Шеренга великих медиков. - Владимир, 1975.

34. Филичева Н. И. Немецкий литературный язык. - М., 1992.

35. Филичева Н. И. История немецкого языка. Курс лекций. - М., 1959.

36. Чемоданов Н. С. (сост.) Хрестоматия по истории немецкого языка, изд.
второе. - М., 1978.

37. Ahlsson L.-E. Zur Substantivflexion im Thüringischen des 14. und 15.
Jahrhunderts // Acta universitatis upsaliensis. Studia germanistica
upsaliensia, 3. -Uppsala, 1965.

38. Ackerknecht E. Geschichte der Medizin. 7. Aufl. - Stuttgart, 1992.

39. Arndt G. Zur Heimatkunde von Halberstadt. Heft 1: Die äußere Entwicklung
der Stadt. - Halberstadt, 1910.

40. Artelt W. Karl Sudhoff // Janus, Bd. 43. - Leiden, 1939, S. 83-91.

41. Assion P. Altdeutsche Fachliteratur. (Grundlagen der Germanistik, 13). -
Berlin, 1973.

42. Assion P. Fachliteratur // Die deutsche Literatur im späten Mittelalter 1250-
1370, Zweiter Teil, hrsg. v. I. Glier - München, 1987 / Geschichte der
deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart, Bd. 3.2, hrsg. v.
H. De Boor und R. Newald, S. 371-395.

43. Barth, H. Zur Danziger mitteldeutschen Kanzleisprache. Diss. - Danzig, 1938.

44. Behagеll O. Geschichte der deutschen Sprache. - Berlin; Leipzig, 1928.

45. Bein T. 'Wider allen den suhtin'. Deutsche medizinische Texte des Hoch-
und Spätmittelalters. - Stuttgart, 1989.

46. Besch W. Sprachlandschaften und Sprachausgleich im 15. Jh. Studien zur
Erforschung der spätmittelhochdeutschen Schreibdialekte und zur
Entstehung der neuhochdeutschen Schriftsprache. - München, 1967.

187

47. Betten A. Grundzüge der Prosasyntax. Stilprägende Entwicklungen vom
Althochdeutschen zum Neuhochdeutschen. - Tübingen, 1987.

48. Bischoff B. Paläographie des römischen Altertums und des abendländischen
Mittelalters. (Grundlagen der Germanistik, 24). - Berlin, 1979.

49. Brévart F. B. Spätmittelalterliche Trivialliteratur. Methodologische Überle-
gungen zu ihrer Bestimmung und Erforschung // Archiv für das Studium der
neueren Sprachen und Literaturen, 224 (139. Jahrgang), 1987, S. 14-33.

50. Brunn W. von. Nachruf auf Karl Sudhoff. // Sudhoffs Archiv für Geschichte
der Medizin und der Naturwissenschaften, Bd. 31, Heft 6, 1938, S. 338-342.

51. Choulant L. Macer Floridus de viribus herbarum. - Leipzig, 1832.

52. Crossgrove W. Ein frühes Zeugnis fur Ortolfs Arzneibuch // Zeitschrift für
deutsches Altertum. - Stuttgart, 1979, S. 234-239.

53. Crossgrove W. Die deutsche Sachliteratur des Mittelalters. (Germanistische
Lehrbuchsammlung, 63). - Bern; Berlin; Frankfurt a. M. u.a., 1994.

54. De Boor H. Die deutsche Literatur im späten Mittelalter. Zerfall und
Neubeginn. Erster Teil: 1250-1350. - München, 1962 / Geschichte der
deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart, Bd. 3.1.

55. De Boor H. Die deutsche Literatur von Karl dem Großen bis zum Beginn
der höfischen Dichtung 770-1170. 6. Aufl. - München, 1964 / Geschichte
der deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart, Bd. 1.

56. De Boor H., Henning U. (Hrsg.). Die höfische Literatur. Vorbereitung,
Blüte, Ausklang 1170-1250. 11. Aufl. - München, 1991 / Geschichte der
deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart, Bd. 2.

57. Die deutsche Geschichte. 4 Bde. - Augsburg, 2001.

58. Deutsche Philologie im Aufriss. 2 Bde. 2. Aufl., hrsg. v. W. Stammler. -
Berlin, 1966.

59. Diepgen P. Geschichte der Medizin. Die historische Entwicklung der
Heilkunde und des ärztlichen Lebens. Bd. 1: Von den Anfängen der Medizin
bis zur Mitte des 18. Jhs. - Berlin, 1959.

188

60. Dollmayr V. (Hrsg.) Die altdeutsche Genesis. Nach der Wiener Handschrift.
-Halle (Saale), 1932.

61. Dušan L. Untersuchungen zur spätmittelalterlichen deutschen Fachprosa
(Pferdebücher). - Ljubljana, 1959.

62. Eckhart W. Geschichte der Medizin. - Berlin; Heidelberg, 1990.

63. Ebert R. P. Historische Syntax des Deutschen. (Sammlung Metzler, 167). -
Stuttgart, 1978.

64. Eggers H. Deutsche Sprachgeschichte II. Das Mittelhochdeutsche. -
Reinbek bei Hamburg, 1965.

65. Eggers H. Deutsche Sprachgeschichte III. Das Frühneuhochdeutsche. -
Reinbek bei Hamburg, 1969.

66. Eis G. Altdeutsche Handschriften. 41 Texte und Tafeln mit einer Einleitung
und Erläuterungen. - München, 1949.

67. Eis G. Die Roßaventüre // Beiträge zur Geschichte der Veterinärmedizin, II,
1940, S. 257-274.

68. Eis G. Die sieben Eigenkünste und ihre altdeutsche Literatur-Denkmäler //
Forschungen und Fortschritte, 26, 1950, S. 269-271.

69. Eis G. Salernitanisches und Unsalernitanisches im "Armen Heinrich" des
Hartmann von Aue // Forschungen und Fortschritte, Bd. 31, Heft 3. - Berlin,
1957, S. 77-81.

70. Eis G. (1) Artes // Reallexikon der deutschen Literaturgeschichte, hrsg. v.
W. Kohlschmidtund W. Mohr. 2. Aufl. Bd. 1. -Berlin, 1958, S. 102-106.

71. Eis G. (2) Historische Laut und Formenlehre des Mittelhochdeutschen. -
Halle, 1958.

72. Eis G. Kleine Rezeptfunde aus Handschriften des 15. und 16. Jahrhunderts //
Tierärztliche Umschau, 14, 1959, S. 49-52.

73. Eis G. Die Literatur im Deutschen Ritterorden und in seinem
Einflußgebieten // Ostdeutsche Wissenschaft. Jahrbuch des Ostdeutschen
Kulturrates, IX. -München, 1962, S. 56-101.

189

74. Eis G. Mittelalterliche Prosa der Artes // Deutsche Philologie im Aufriss. 2.
Aufl. Bd. 2., hrsg. v. W. Stammler. - Berlin, 1966, S. 1103-1216.

75. Eis G. Mittelalterliche Fachliteratur (2. Aufl.). - Stuttgart, 1967.

76. Eis G. Forschungen zur Fachprosa. Ausgewählte Beiträge. - Bern;
München, 1971.

77. Erben J. Ostmitteldeutsche Chrestomatie. Proben der frühen Schreib- und
Druckersprache des mitteldeutschen Ostens. (Deutsche Akademie der
Wissenschaften zu Berlin, Veröffentlichungen des Instituts für deutsche
Sprache und Literatur, 24). - Berlin, 1961.

78. Fix U. Die erklärende Kraft von Textsorten. Textsortenbeschreibungen als
Zugang zu mehrfach strukturiertem - auch kulturellem - Wissen über Texte
//LinguisticaXXXVIII, 1. -Ljubljana, 1998, S. 15-27.

79. Fluck H.-R. Fachsprachen. Einführung und Bibliographie. 4. Aufl. (Uni-
Taschenbücher, 483). - Tübingen, 1991.

80. Follan J. (Hrsg.). Das Arzneibuch Ortolfs von Baierland nach der ältesten
Handschrift (14. Jh.) (Stadtarchiv Köln, W 4° 24*). (Veröffentlichungen der
Internationalen Gesellschaft für Geschichte der Pharmazie, Neue Folge,
Band 23). - Stuttgart, 1963.

81. Follan J. Manuscripts of Ortolf von Baierlands 'Arzneibuch'. Their
Contents, Exemplifying German Medieval "Artesliteratur" // Fachliteratur
des Mittelalters. Festschrift für Gerhard Eis, hrsg. von G. Keil, R. Rudolf,
W. Schmitt und H.J. Vermeer. - Stuttgart, 1968, S. 31-52.

82. Franke H.-P. Der Pest-'Brief an die Frau von Plauen'. Studien zu
Überlieferung und Gestaltwandel. (Würzburger medizinhistorische
Forschungen, 9). -Pattensen/Han., 1977.

83. Frings T. Sprache und Geschichte, Bd. I-III. (Mitteldeutsche Studien, 16-
18). - Halle (Saale), 1956.

84. Fromberg T. Die Hausväterliteratur - Forschungsgeschichte und Begriff. -
Kiel, 2001.

190

85. Gallée J. H. Altsächsische Grammatik, 3. Aufl. - Tübingen, 1993.

86. Gerardy T. Datieren mit Hilfe von Wasserzeichen. - Bückeburg, 1964.

87. Giesecke F. Überlegungen zur sozialen Funktion und zur struktur
handschriftlicher Rezepte im Mittelalter // Zeitschrift Шг
Literaturwissenschaft und Linguistik, 13 (Heft 51/52), 1983, S. 167-184.

88. Glier I. (Hrsg.). Die deutsche Literatur im späten Mittelalter 1250-1370. Teil
2: Reimpaargedichte, Drama, Prosa. - München, 1987. / Geschichte der
deutschen Literatur von den Anfängen bis zur Gegenwart, Bd. 3.2.

89. Goossens J. (Hrsg.) Niederdeutsche Sprache und Literatur. Eine Einführung.
Bd. 1: Sprache. - Neumünster, 1973.

90. Goossens J. Deutsche Dialektologie. - Berlin; New York, 1977.

91. Gräter V. Der Sinn der höchsten Meister von Paris. Studien zur
Überlieferung und Gestaltenwandel. Med. Diss. (Untersuchungen zur
mittelalterlichenPestliteratur, III, 1). -Bonn, 1974.

92. Grenzmann L., Stackmann, K. (Hrsg.) Literatur und Laienbildung im
Spätmittelalter und in der Reformationszeit. Symposion Wolfenbüttel 1981.
(Germanistische-Symposien-Berichtsbände, 5). - Stuttgart, 1984.

93. Grundmann H. Deutsches Schrifttum im Deutschen Orden // Altpreußische
Forschungen, Jg. 18. -Königsberg, 1941, S. 21-49.

94. Gutjahr E. A. Die Anfänge der neuhochdeutschen Schriftsprache vor Luther.
Streifzüge durch die deutsche Siedlungs-, Rechts- und Sprachgeschichte auf
Grund der Urkunden deutscher Sprache. - Halle (Saale), 1910.

95. Haage B. D. Deutsche Artesliteratur des Mittelalters. Überblick und
Forschungsbericht // Zeitschrift für Literaturwissenschaft und Linguistik, 13
(Heft 51/52), 1983, S. 185-205.

96. Haage B. D. Studien zur Heilkunde im «Parzival» Wolframs von
Eschenbach. (Göppinger Arbeiten zur Germanistik, Nr. 565). - Göppingen, 1992.

191

97. Härd J. E. Morphologie des Mittelniederdeuschen // Sprachgeschichte. Ein
Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2.
Aufl., Teilband 2. - Berlin; New York, 2000, S. 1227-1231.

98. Hahn W. von. Fachsprachen im Niederdeutschen. Eine bibliographische
Sammlung. - Berlin, 1979.

99. Hansel J. Bücherkunde für Germanisten. Studienausgabe. 8. Aufl. - Berlin, 1983.

100. Hartweg F., Wegera K.-P. Frühneuhochdeutsche. Eine Einführung in die
deutsche Sprache des Spätmittelalters und der frühen Neuzeit.
(Germanistische Arbeitshefte, 33). - Tübingen, 1987.

101. Helm K., Ziesemer W. Die Literatur des Deutschen Ritterordens. (Gießener
Beiträge zur deutschen Philologie, 94). - Giessen, 1951.

102. Hirth W. Popularisierungstendenzen in der mittelalterlichen Fachliteratur //
Medizin-historisches Journal, 15. 1981, S. 71-89.

103. Hoffmann J. Die "Hausväterliteratur" und die "Predigten über den
christlichen Hausstand". Lehre vom Hause und Bildung für das häusliche
Leben im 16., 17. und 18. Jhdt. - Weihnheim a d. B.; Berlin, 1959.

104. Hoffmann W. Schmerz, Pein und Weh. Studien zur Wortgeographie
deutschmundartlicher Krankheitsnahmen. - Giessen, 1956.

105. Honemann V., K. Ruh, B. Schnell, W. Wegstein (Hrsgg.). Poesie und
Gebrauchsliteratur im deutschen Mittelalter. Würzburger Colloquium. -
Tübingen, 1978.

106. Hübner A. Grundsätze für die Herausgabe und Anweisungen zur
Druckeinrichtung der deutschen Texte des Mittelalters. Neue Fassung //
Johannes Rothe. Das Lob der Keuschheit, hrsg. v. H. Neumann. (Deutsche
Texte des Mittelalters, 38). - Berlin, 1934, S. V-IX.

107. Ising G. Zur Wortgeographie spätmittelalterlicher deutscher Schriftdialekte.
Eine Darstellung auf der Grundlage der Wortwahl von Bibelübersetzungen
und Glossaren. Teil I: Untersuchungen. (Deutsche Akademie der

192

Wissenschaften zu Berlin. Veröffentlichungen für deutsche Sprache und Literatur, 38/I). - Berlin, 1968.

108. Ising G. Zur Wortgeographie spätmittelalterlicher deutscher Schriftdialekte.
Eine Darstellung auf der Grundlage der Wortwahl von Bibelübersetzungen
und Glossaren. Teil II: Karten. (Deutsche Akademie der Wissenschaften zu
Berlin. Veröffentlichungen für deutsche Sprache und Literatur, 38/II).-
Berlin, 1968.

109. Jansen-Sieben R. (Hrsg.). Repertorium van de middelnederlandse artes-
literatuur. - Untrecht, 1989.

110. Jetter D. Geschichte der Medizin. Einführung in die Entwicklung der
Heilkunde aller Länder und Zeiten. - Stuttgart; New York, 1992.

111. Jungandreas W. Zur Geschichte der schlesischen Mundart im Mittelalter.
Untersuchungen zur Sprache und Siedlung in Ostmitteldeutscheland. -
Breslau, 1937.

112. Kästner H., Schütz E., Schwitalla J. Die Textsorten des
Frühneuhochdeutschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte
der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2. Aufl., Teilband 2. - Berlin;
New York, 2000, S. 1355-1368.

113. Karg F. Das literarische Erwachen des deutschen Ostens im Mittelalter //
Mitteldeutsche Studien, 1. (Teuthonista, Beiheft 3). -Halle (Saale), 1932.

114. Keil G. Zur Erforschung des mittelalterlichen deutschen Fachschrifttums //
Muttersprache. Zeitschrift zur Pflege und Erforschung der deutschen
Sprache, 71. -Lüneburg, 1961, S. 289-294.

115. Keil G. Die deutsche medizinische Literatur im Mittelalter // Goerke H. und
H. Müller-Dietz (Hrsg.) Verhandlungen des XX. Internationalen Kongresses
für Geschichte der Medizin, Berlin, 22.-27. August 1966. - Hildesheim,
1968, S. 647-654.

116. Keil G. Ortolfs Arzneibuch, Ergänzungen zu James Follans Ausgabe //
Sudhoffs Archiv, 53, 1969, S. 119-152.

193

117. Keil G. Literaturbegriff und Fachprosaforschung // Fachprosaforschung.
Acht Vortäge zur mittelalterlichen Artesliteratur, hrsg. v. G. Keil und P.
Assion. - Berlin, 1974, S. 183-196.

118. Keil G. Sudhoffs Sicht vom deutschen medizinischen Mittelalter //
Nachrichtenblatt der Deutschen Gesellschaft für Geschichte der Midizin,
Naturwissenschaft und Technik e.V., Jg. 31, 3, 1981, S. 94-129.

119. Keil G. (Hrsg.) Fachprosa-Studien. Beiträge zur mittealterlichen
Wissenschafts- und Geistesgeschichte. - Berlin, 1982.

120.                 Keil G. Der medizinische Kurztraktat in der deutschen Literatur des
Mittelalters // Reiffenstein I.   (Hrsg.) Beiträge zur Überlieferung und
Beschreibung    deutscher    Texte    des    Mittelalters.    Referate    der    8.
Arbeitstagung österreichischer Handschriften-Bearbeiter vom 25.-28. 11.
1981 in Rief bei Salzburg. (Göppinger Arbeiten zur Germanistik, 402). -
Göppingen, 1983, S. 41-114.

121. Keil G. Organisationsformen medizinischen Wissens // Wolf N. R. (Hrsg.)
Wissensorganisierende und wissensvermittelnde Literatur im Mittelalter.
Perspektiven ihrer Erforschung. Kolloquium 5.-7. Dezember 1985.
(Wissensliteratur im Mittelalter, 1). - Wiesbaden, 1987, S. 221-245.

122. Keil G., Mayer J. G. Germanistische Forschungen zur mittelalterlichen
Fachprosa (Fachliteratur): ein historischer Überblick // Fachsprachen. Ein
internationales Handbuch zur Fachsprachenforschung und Terminologie-
wissenschaft, hrsg. v. L. Hoffmann, H. Kalverkämpfer, H. E. Wiegand. 1.
Halbband. - Berlin; New York, 1998, S. 348-354.

123. Keil G. 'Capsula eburnea' // Die deutsche Literatur des Mittelalters.
Verfasserlexikon. Bd. 11. Lieferung 1. -Berlin; New York, 2000, S. 310-314.

124. Knapp A., Lisz V. Verzeichnis der Schriften von Gerhard Eis. - München, 1958.

125. Kuhn H. Text und Theorie. (Kleine Schrieften, Bd. 2). - Stuttgart, 1969.

126. Kuhn H. Entwürfe zu einer Literatursystematik des Spätmittelters. -
Tübingen, 1979.

194

127. Lasch A. Mittelniederdeutsche Grammatik. (Sammlung kurzer Grammatiken
germanischer Dialekte, 9). - Tübingen, 1974.

128. Lerchner G. Aspekte einer Sprachgeschichte des Ostmitteldeutschen //
Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur geschichte der deutschen Sprache und
ihrer Erforschung. 2. Aufl., 3. Teilband. - Berlin; New York, 2003, S. 2744-2767.

129. Lindgren K. B. Die Ausbreitung der neuhochdeutschen Diphtongierung bis
1500. (Annales academiae scientiarum fennicae. Ser. B, 123/2). -Helsinki, 1961.

130. Lübben A. Mittelniederdeutsche Grammatik nebst Chrestomathie und
Glossar. - Weigel, 1882.

131. Mazal O. Lehrbuch der Handschriftenkunde // Dressler F., Gattermann G.
(Hrsg.) Elemente des Buch- und Bibliothekswesens, 10. - Wiesbaden, 1986.

132. Mettke H. Mittelhochdeutsche Grammatik, 8. Aufl. - Halle (Saale), 2000.

133. Mitzka W. Beitrage zur hessischen Mundartforschung. - Giessen, 1946.

134. Moser H., Stopp H. (mit W. Besch ab Bd. 3) Grammatik des
Frühneuhochdeutschen. Beiträge zur Laut- und Formenlehre. - Heidelberg,
1970-1988. (Bd. 1. T. 1: Vokalismus der Nebensilben, bearbeitet von K. O.
Sauerbeck. 1970. T. 2: Vokalismus der Nebensilben II, bearbeitet von H.
Stopp. 1973. T. 3: Vokalismus der Nebensilben III, bearbeitet von H. Stopp.
1978. Bd. 3: Flexion der Substantiva, bearbeitet von K.-P. Wegera. 1987.
Bd. 4: Flexion der starken und schwachen Verben, bearbeitet von U.
Dammes, W. Hoffmann und H.-J. Solms. 1988. Bd. 6: Flexion der
Adjektive, bearbeitet von H.-J. Solms und K.-P. Wegera. 1991. Bd. 7:
Flexion der Pronomina und Numeralia, bearbeitet von M. Walch und S.
Häckel. 1988).

135. Moser V. Historisch-grammatische Einführung in die frühneuhochdeutschen
Schriftdialekte. - Halle (Saale), 1909.

136. Moser V. Frühneuhochdeutsche Grammatik. - Heidelberg, 1929-1951. Bd.
1: Lautlehre, 1. Hälfte: Orthographie, Betonung, Stammsilbenvokale. 1929.
Bd. 3: Lautlehre, 3. Teil: Konsonanten, 2. Hälfte (Schluß). 1951.

195

137. Niebaum H. Phonetik und Phonologie, Graphetik und Graphemik des
Mittelniederdeutschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte
der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2. Aufl., Teilband 2. - Berlin;
New York, 2000, S. 1220-1227.

138. Nischik T.-M. Zur definitorischen Bestimmung der 'Fachliteratur' // Piet
Gerritsen W., A. van Gijsen, O. S. H. Lie (Hrsgg.) Een school spierinkjes.
Kleine opstellen over Middelnederlandse artes-literatuur. (Middeleeuwse
studies enbronnen, 26). -Hilversum, 1991, S. 127-130.

139. Norrbom S. Das Gothaer mittelniederdeutsche Arzneibuch und seine Sippe.
-Hamburg, 1921.

140. Olschki L. Geschichte der neusprachlichen wissenschaftlichen Literatur. Bd.
I: Die Literatur der Technik und der angewandten Wissenschaften vom
Mittelalter bis zur Renaissnace. - Heidelberg, 1919.

141. Paul H. Mittelhochdeutsche Grammatik. - Halle (Saale), 1953.

142. Penzl H. Frühneuhochdeutsch. (Germanistische Lehrbuchsammlung, Bd. 9).
- Bern; Frankfurt/a/M; Nancy; New York, 1984.

143. Penzl H. Mittelhochdeutsch. Eine Einführung in die Dialekte.
(Germanistische Lehrbuchsammlung, Bd. 8). - Bern, Frankfurt/a/M, New
York, Paris, 1989.

144. Peters R. Katalog sprachlicher Merkmale zur variablenlinguistischen
Erforschung des Mittelniederdeutschen, I // Niederdeutsches Wort. Beiträge
zur niederdeutschen Philologie, 27, 1987, S. 61-93.

145. Peters R. Katalog sprachlicher Merkmale zur variablenlinguistischen
Erforschung des Mittelniederdeutschen, II // Niederdeutsches Wort. Beiträge
zur niederdeutschen Philologie, 28, 1988, S. 75-106.

146. Peters R. Katalog sprachlicher Merkmale zur variablenlinguistischen
Erforschung des Mittelniederdeutschen, III // Niederdeutsches Wort.
Beiträge zur niederdeutschen Philologie, 30, 1990, S. 1-17.

196

147. Piccard G. Die Ochsenkopfwasserzeichen, Teil I-III. // Veröffentlichungen
der Staatlichen Archivverwaltung Baden-Württemberg, Sonderreihe:
Findbuch II der Wasserzeichen Piccard im Hauptstaatsarchiv Stuttgart. -
Stuttgart, 1966.

148. Priebsch R. Deutsche Prosafragmente des XII. Jahrhunderts II. Bruchstücke
der sogenannten Practica des Meister Bartholomaeus // Modern Language
Review, 11, S. 321-334.

149. Regel K. Das mittelniederdeutsche Gothaer Arzneibuch und seine
Pflanzennamen. - Gotha, 1873.

150. Riha O. (1) Das systematologische Defizit der Artesforschung. Überlegun-
gen zur mittelalterlichen deutschen Fachliteratur // Archiv für das Studium
der neueren Sprachen und Literaturen, Jg. 144, Bd. 229, 1992, S. 255-276.

151. Riha O. (2) Wissensorganisation in medizinischen Sammelhandschriften.
Klassifikationkriterien und Kombinationsprinzipien bei Texten ohne
Werkcharakter. (Wissensliteratur im Mittelalter, 9). - Wiesbaden, 1992.

152. Riha O. Funktionswandel durch den Kontext. Ortolf-Auszüge als Pesttraktat
// „Ein teutsch puech machen". Untersuchungen zur landessprachlichen
Vermittlung medizinischen Wissens. Ortolf Studien 1. (Wissensliteratur im
Mittelalter, 11). -Wiesbaden, 1993, S. 62-69.

153. Rieck W. Zur Pathologie der Pferdeseuchen im Mittelalter // Fachliteratur
des Mittelalters. Festschrift für Gerhard Eis, hrsg. v. G. Keil, R. Rudolf, W.
Schmitt, H.J. Vermeer. - Stuttgart, 1968, S. 277-292.

154. Rudolf R. P. Mittelalterliche Fachprosa der Artes // Archiv für
Kulturgeschichte, Bd. 44. - Köln; Graz, 1962, S. 388-392.

155. Ruh K. Poesie und Gebrauchsliteratur // Poesie und Gebrauchsliteratur im
deutschen Mittelalter. Würzburger Colloquium 1978, hrsg. v. V. Honemann,
K. Ruh, B. Schnell, W. Wegstein. - Tübingen, 1979, S. 1-13.

156. Ruh K. Überlieferungsgeschichte mittelalterlicher Texte als methodischer
Ansatz zu einer erweiterten Konzeption von Literaturgeschichte // Ruh K.

197

(Hrsg.) Überlieferungsgeschichtliche Prosaforschung. Beiträge der Würzburger Forschergruppe zur Methode und Auswertung. - Tübingen, 1985, S. 262-272.

157. Schenda R. Kleinformen der Trivialliteratur aus sechs Jahrhunderten //
Beiträge zur deutschen Volks- und Altertumskunde, 10 (1966), S. 49-66.

158. Schmidt G. Die Handschriften der Gymnasial-Bibliothek (I) // Oster-
Programm 1878. - Halberstadt, 1878.

159. Schmidt G. Die Handschriften der Gymnasial-Bibliothek (II) // Oster-
Programm 1881. -Halberstadt, 1881.

160. Schmitt W. Deutsche Fachprosa des Mittelalters. Ausgewählte Texte.
(Kleine Texte für Vorlesungen und Übungen, 190). - Berlin; New York, 1972.

161. Schneider K. Paläographie und Handschriftenkunde für Germanisten. Eine
Einführung. (Sammlung kurzer Grammatiken germanischer Dialekte, B.
Ergänzungsreihe, Nr. 8). - Tübingen, 1999.

162. Schnell B. Vorüberlegungen zu einer «Geschichte der deutschen
Medizinliteratur des Mittelalters» am Beispiel des 12. Jhs. // Sudhoffs
Archiv für Geschichte der Medizin, Bd. 78, 1994, S. 90-97.

163. Schnell B. Die deutschsprachige Medizinliteratur des Mittelalters. Stand der
Forschung - Aufgaben für die Zukunft // Jahrbuch der Oswald von
Wolkenstein Gesellschaft, Bd. 12, 2000, S. 397-409.

164. Schumacher M. Sündenschmutz und Herzensreinheit. Studien zur
Metaphorik der Sünde in lateinischer und deutscher Literatur des
Mittelalters. (Münstersche Mittelalter-Schriften, 73). - München, 1996.

165. Skvairs E. Halberstädter Urkunden aus der wissenschaftlichen Bibliothek
der Lomonossow Universität Moskau als Quelle zur Stadtsprachenforschung
// Материалы международной конференции, посвященной 100-летию
со дня рождения профессора М. И. Стеблин-Каменского. 10-12
сентября 2003 г. - СПб., 2003, c. 221-233.

198

166. Stammler W. Mittelalterliche Prosa in deutscher Sprache // Deutsche
Philologie im Aufriss. 2. Aufl. Bd. 2., hrsg. v. W. Stammler. - Berlin, 1966,
S. 749-1102.

167. Steger H. Sprachgeschichte als Geschichte der Textsorten,
Kommunikationsbereiche und Semantiktypen // Sprachgeschichte. Ein
Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2.
Aufl., 1. Teilband. - Berlin; New York, 1998, S. 284-300.

168. Steinmeyer E., Sievers E. (Hrsg.) Die althochdeutschen Glossen. 5 Bde. -
Berlin, 1879-1923.

169. Stoll U. Das 'Lorscher Arzneibuch'. Ein medizinisches Kompendium des
achten Jahrhunderts (Codex Bambergensis medicinalis 1): Text,
Übersetzung und Fachglossar. - Stuttgart, 1992.

170. Sudhoff K. Die gedruckten mittelalterlichen medizinischen Texte in germanischen
Sprachen. Eine literarische Studie // Sudhoffs Archiv, 3,1910, S. 273-303.

171. Sudhoff K. Deutsche Roßarzneibücher des Mittelalters. Handschriften-
studien // Archiv für Geschichte der Medizin, 6. - Leipzig, 1913, S. 223-230.

172. Sudhoff K. Die pseudohippokratische Krankheitsprognostik nach dem Auftreten
von Hautausschlägen, „Secreta Hippocratis" oder „Capsula eburnea" genannt //
Archiv für Geschichte der Medizin, 9. - Leipzig, 1916, S. 79-116.

173. Sudhof S. Die altdeutsche Fachprosa. Ein Überblick // Archiv für
Kulturgeschichte, Bd. 38. -Köln; Graz, 1956, S. 315-327.

174. Temmen M. Zur Sprache der medizinischen Rezepthandschrift Hs.15 aus
Burgsteinfurt // Niederdeutsches Wort, 37. - Münster, 1997.

175. Temmen M. Die medizinische Rezepthandschrift Burgsteinfurt HS.15 //
Westfälische Beiträge zur niederdeutschen Philologie, 7. - Bielefeld, 1998.

176. Vaňková L. Medizinische Fachprosa aus Mähren. Sprache - Struktur -
Edition. (Wissensliteratur im Mittelalter, 41). - Wiesbaden, 2004.

177. Völker P. G. Der Arzt und das Heilwesen im Mittelalter. - München, 1967.

199

178. Wegera K. -P. Morphologie des Frühneuhochdeutschen // Sprachgeschichte.
Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung,
2. Aufl., Teilband 2. - Berlin; New York, 2000, S. 1313-1322.

179. Weller A. Die Sprache in den ältesten deutschen Urkunden des deutschen
Ordens. (Germanistische Abhandlungen, 39). - Breslau, 1911.

180. Wiesinger P. Schreibung und Aussprache im älteren Frühneuhochdeutschen.
Zum Verhältnis von Graphem-Phonem-Phon am bairisch-österreichischen
Beispiel von Andreas Kurzmann um 1400. Studia Linguistica Germanica,
42). - Berlin; New York, 1996.

181. Wilhelm F. (Hrsg.) Denkmäler deutscher Prosa des 11. und 12. Jhs. 2 Bde. -
München, 1914-1916(1918).

182. Wolf N.R. Regionale und überregionale Norm im späten Mittelalter. -
Innsbruck, 1975.

183. Wolf N. R. Phonetik und Phonologie, Graphetik und Graphemik des
Frühneuhochdeutschen // Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte
der deutschen Sprache und ihrer Erforschung, 2. Aufl., Teilband 2. - Berlin;
New York, 2000, S. 1305-1313.

184. Wolf N. R. (Hrsg.) Wissensorganisierende und wissensvermittelnde
Literatur im Mittelalter. Perspektiven ihrer Erforschung. Kolloquium 5.-7.
Dezember 1985. (Wissensliteratur im Mittelalter, 1). - Wiesbaden, 1987.

185. Zimmermann V. Rezeption und Rolle der Heilkunde in landessprachigen
handschriftlichen Kompendien des Spätmittelalters. (Ars medica. Texte und
Untersuchungen zur Quellenkunde der Alten Medizin, IV. Abteilung.
Landessprachige und mittelalterliche Medizin, Bd. 2). - Stuttgart, 1986.

Словари и справочники.

186. Азимов Э. Л., Щукин А.И. Словарь методических терминов (теория и
практика преподавания языков). - СПб., 1999.

200

187. Баранов А. Н., Добровольский Д. О. Немецко-русский и русско-
немецкий словарь лингвистических терминов (с английскими
эквивалентами). Т. 1-2. -М., 1993.

188. Большой энциклопедический словарь. Языкознание. - М., 1998.

189. Грановская Л. М. Словарь имен и крылатых выражений из Библии. -
М., 2003.

190. Дворецкий И. Х. Латинско-русский словарь, изд. второе. - М., 1976.

191. Ефремова Т. Ф. Новый толково-словообразовательный словарь
русского языка. - М., 2000.

192. Немецко-русский словарь под ред. К. Лейна. - М., 1996.

193. Ожегов С. И. Словарь русского языка. Изд. десятое под ред. Н. Ю.
Шведовой. -М., 1973.

194. Популярная медицинская энциклопедия. - М., 1968.

195. Справочник практического врача. Т. 1-2. - М., 1990.

196. Briquet C. M. Les Filigranes. Dicionnaire Historique des uarques dupapier
des lener apparition vers 1282 jusquen 1600. Bd. I-IV.-Amsterdam, 1968.

197. Brun P. A. Schlüssel zu alten und neuen Abkürzungen. Wörterbuch
lateinischer und deutscher Abkürzungen des späten Mittelalters und der
Neuzeit mit historischer und systematischer Einführung für Archivbenutzer,
Studierende, Heimat- und Familienforscher u.a. Nachbildungen der
Originale. - Limburg/Lahn, 1966.

198. Cappelli A. Lexicon Abbreviaturarum. Dizionario di abbreviature latine ed
italiane. - Milano, 1954.

199. Deutsches Wörterbuch von Jacob und Wilhelm Grimm, I-XVI. - Leipzig,
1854-1960. Neudruck: München, 1984 [33 Bde.].

200. Duden. Deutsches Universalwörterbuch. - Mannheim; Leipzig; Wien;
Zürich, 1996.

201. Duden. Das Herkunftswörterbuch. Etymologie der deutschen Sprache. -
Mannheim; Wien; Zürich, 1989.

201

202. Georges K. E. Lateinisch-deutsches und deutsch-lateinisches
Handwörterbuch, 11. Aufl. - Leipzig, 1861.

203. Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens, hrsg. von H. Bächtold-
Stäubli, 10 Bde.-Berlin, 1927-1942.

204. Hofmann K. Lexikon für Theologie und Kirche, hrsg. v. M. Buchberger. 10
Bde.-Freiburg, 1930-1938.

205. Kluge F. Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache. 22. Aufl. -
Berlin; New York, 1989.

206. Lasch A. und C. Borchling. Mittelniederdeutsches Handwörterbuch, hrsg.
von G. Cordes, A. Hübner, D. Möhn und I. Schröder. Bd. Iff. - (Hamburg,
1928-)Neumünster, 1956ff.

207. Lewis Ch. T., Short Ch. A Latin Dictionary. - Oxford, 1969.

208. Lexer M. Mittelhochdeutsches Wörterbuch. 3 Bde. Neudruck: Stuttgart,
1960-1979.

209. Lexer M. Mittelhochdeutsches Taschenwörterbuch, 36. Aufl. - Stuttgart, 1981.

210. Lexikon des Mittelalters, Bd. I-X. - München; Zürich, (1977-) 1980-1999,
Neudruck in 9 Bänden. - Zürich; Stuttgart.

211. Liddell H. G., Scott R. Greek-English Lexicon. - Oxford, 1968.

212. Lübben A. Mittelniederdeutsches Handwörterbuch. Nach dem Tode des
Verfassers vollendet v. C. Walther. Nachdr. der Ausg. Leipzig, 1888. -
Darmstadt, 1995.

213. Mildenberger J. Anton Trutmanns 'Arzneibuch'. Teil II: Wörterbuch. 5 Bde.
(Würzburger medizinhistorische Forschungen, 56). - Würzburg, 1997.

214. Schauber V., Schindler H. M. Die Heiligen im Jahreslauf. - Augsburg, 1989.

215. Sprachgeschichte. Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und
ihrer Erforschung, 2. Aufl., hrsg. v. W. Besch, A. Betten, O. Reichmann, S.
Sonderegger, Teilband 1-3. (Handbücher zur Sprach- und
Kommunikationswissenschaft, 2.1-2.3). - Berlin; New York, 1998-2003.

216. Verfasserlexikon. Die deutsche Literatur des Mittelalters. 2. völlig neu
bearbeitete Auflage, hrsg. v. K. Ruh, zus. mit G. Keil, W. Schröder, B.

203

seinem antlicz wirt vnd daz jm die ader gelegen ist vnd daz er sein lincke hant hat gelegt vff sein prust, so saltu wissen daz der mensch in newnczzehen tagen stirbt, vnd ob er in sein naszlocher greyfft	synem antlicze wnde ist yme dye adere geleyn wnde hat syne lincken hant geleget vff syn brust wnde griffet her in dye naszelocher der sterbet in dem nunczenden tage noch dem alzo yn dye sucht an quam et cetera
(2) Wirt ein platter an dem kny, die swarz ist, so stirbt der mensch an dem achten tag, ob in der siechtag mit sweysz an küm	(2) wert eynem sichen eyn swarcz blater an dem kinnen wnde quam yn der suchte mit sweiz an der stebet an dem achten tage et cetera
(3) Wirt einem menschen ein platter an dem hals, so stirbt der mensch an dem dritten tag desz seuchten, ob jn sere dürste, do in der siechtag an kom	(3) wert eyme sichen eyn blater an dem halse wnde dorste yn sere do yn der sucht ane quam so sterbet her an dem achten thage et cetera
(4) Wirt einem siechen ein platter, die swarcz ist, so wisse daz der mensch deszselbigen tags stirbt, ob er, do er siech wart. heyszer speysz gerte	(4)
(5) Wenn einem siechen ein swarcz platter wirt als ein veig, so wisse daz der mensch an dem andern tag stirbt, ob jm des ersten daz hercz swer was	(5)
(6) Wenn einem siechen menschen ein swarcze platter wirt auf dem lincken dawmen oder pleich vnd daz jm die nicht we thut, so stirbt er an dem sechsten tag, ob jn der siechteg mit der rür an kommen ist	(6) wert eyme sechen eyn swarcz blater vff dem lincken dumen ader eyn bleich wnde quam yn der suche mit <der ruor> der sterbet an dem sechten tage et cetera

(7) Wenn eynem siechen ein platter an der mittelen zehen auf dem lincken füesz wirt, so wisz daz der mensch stirbt an dem xxij tag, ob jn der siehtag mit begerung fremdes gutes an kommen ist

(8) Wenn dem siechen die nagel swarcz werden oder pleich oder grün vnd jm ein rot platter wirt an der stiren, so stirbt er an dem vierden tag, ob in der siehtag mit nyeszen an kummen ist

(9) Wirt jm ein platter auf dem dawmen vnd daz er sich sere jücket, do in der sichtag an kam, so stirbt er an dem funfften tag, ee denn dy sünne vnttergeet, ob er des ersten vil harns von jm hat geneczet

(10) Wirt jm ein platter hinder dem lincken oren: so stirbt er an dem xx tag, ob er des ersten vil harns von jm hat geneczet

(11) Werdent trey plattern, die da swarz seyn, auf den augen liden, so stirbt er an dem xxvij tag, ob er, do jn der siechtag an kam, vil speichelen in dem münde hette

(7) wert eynem sechen eyn blatere an der myttel czeon vff dem lynken fusze so sterbt her an dem czwey wnde czwenczigesten tage et cetera

(8) wen dem sechen dye nagele swarcz werden oder bleich ader grone wnde yn der suchte mit nysen quam wnde wyrt ym vorn an der stern eyn rot blater der sterbt an dem funften tage et cetera

(9) wert einem sychen eyn blatere vf dem dumen wnde iucket her sich sere wnde hatte vol harmes do in der suchtage an quam der sterbet an dem funften tage et cetera

(10) wert eyme sychen eyn blatere hinder dem linken ore wnde hatte vol harmes do yn der suchtage an quam der sterbt an dem czwanzegestigen tage et cetera

(11) wert eyme siche dre swarcze blateren vf den oclederen wnde hat her vel speycheln in den munde do in der suche an quam der sterbet an dem czwey wnde czwenczegestyn tage et